Уткир Хашимов. Солнечные зайчики (рассказ)

Категория: Узбекская современная проза Опубликовано: 20.10.2012

Уткир Хашимов (1941)

СОЛНЕЧНЫЕ ЗАЙЧИКИ

Рассказ

— Мама собралась уезжать...
Хуршид поднял голову от чертежа на письменном столе и, будто не понимая слов жены, удивленно на нее посмотрел. Назира, появившаяся в дверях комнаты, вытирала пухлые руки о подол фартука, одетого сверху выходного атласного платья.
— Куда же она поедет в такое время, ведь уже поздно?..
— Говорила я ей,— лениво произнесла Назира,— склонив голову набок,— но все бесполезно.
Хуршид взглянул на часы, примостившись на полке книжного стеллажа, занимавшего всю стену.
«Однако уже шесть... Может, успею до вокзала и обратно?»
И нерешительно произнес:
— Не подбросить ли мне мать на машине?..
Назира пожала плечами, продолжая вытирать руки о фартук, он не видел ее глаз, она избегала смотреть на него.
Он хорошо знал, ее опущенные ресницы всегда выражали несогласие: Хуршид до тонкостей изучил характер жены. Главное для нее было во что бы то ни стало настоять на своем, из-за этого то и дело вспыхивали поначалу мелкие, а последнее время все более серьезные размолвки.
— А домла не обидится? — холодно, но настойчиво напомнила Назира.
«Конечно, обидится! — подумал Хуршид, нерешительно поднимаясь из-за стола, и тут же споткнувшись об угол завернувшегося ковра, мысленно выругался: «А, черт, как во дворце шаха, и на полу, и на стенах, кругом ковры, дышать нечем!»
В прихожей маленькая сухонькая тетушка Фазилат, как звали ее в кишлаке, мать Хуршида, сидела на краешке кресла, обхватив руками узелок. Видно, она так сидела давно, словно дожидаясь чего-то и не решаясь беспокоить сына.
Как постарела его мать! У Хуршида сжалось сердце. Будто она стала даже ростом меньше, на лице, обрамленном темным шерстяным платком, прибавилось морщин, под глазами набухли мешки, явный признак нездоровья.
— Приезжаете, мама, раз в год,— в сердцах вырвалось у него,— и сразу обратно... Словно в чужой дом...
Хуршид обиженно нахмурился.
Старушка с трудом поднялась с кресла, прижимая к груди узелок будто невесть с какими драгоценностями.
— Сестренка твоя, Мавлюда, одна там, сыночек, ты же знаешь, я не могу ее надолго оставить.
— Мама! Мавлюда уже не маленькая, останьтесь еще хоть на денек, я очень прошу вас!
Хуршид умоляюще взглянул на мать, но тут же понял, проси не проси, мать все равно не останется.
— Никак не могу привыкнуть к вашим городским домам, сынок, ты уж прости меня, старую. Тесно мне здесь, дышать трудно...
«Вот-вот, и матери трудно здесь дышать!» — подумал Хуршид.
— Ну ладно, раз уж решили, давайте я хоть отвезу вас на вокзал,— неуверенно предложил он, оглядываясь на жену, но тотчас почувствовал, что предложил скорее для приличия, нежели искренне. Назира молчала, лишь многозначительно постукивала пальцами по циферблату золотых часиков на руке.
— Не надо, сынок! — улыбнулась тетушка Фазилат, будто разом ощутила холодную отчужденность невестки и ту борьбу, которая шла в душе ее сына.— Не надо,— повторила она,— Чиназ ведь не за горами, и мне не впервой туда добираться.
Народа на автостанции было немного. В углу небольшого застекленного вокзала, притулившись возле своей поклажи, в низком кресле дремал какой-то старик. Чуть поодаль женщина с усталым лицом, покрасневшими глазами кормила грудью ребенка. У окошечка кассы весело переговаривались три молоденьких девушки. Старик то и дело просыпался от громкого голоса диспетчера, объявлявшего номер рейса и время отправления очередного автобуса. Тетушка Фазилат купила билет, до отхода автобуса еще оставалось время, и она решила выйти на улицу: ей стало вдруг отчего-то очень тоскливо в полупустом зале автовокзала.
Короткий зимний день был на исходе. Почти совсем стемнело. В тусклом свете горевшей на портале автовокзала лампочки слабо мерцал на ветках акаций выпавший недавно снег. Темнело шоссе, там снег всегда быстро таял, а берег арыка, тянувшегося вдоль обочины шоссе, сохранял свою белизну. Мальчишка лет семи упрямо пытался пробить лед, сковавший арык. У подножья ступенек, ведущих в автовокзал, сидела женщина и продавала горячие манты. Мельком взглянув на мальчишку, долбившего лед, зло прикрикнула:
— Сапоги порвешь, негодник, чтоб ты провалился!
Тетушка Фазилат, подождав, когда женщина перестанет браниться, заступилась за мальчишку.
— Не ругай ребенка, милая! — голос ее дрогнул.— Не ругай!
— А вы не вмешивайтесь не в свои дела! Были бы на моем месте... А, да что там... И папаша его тоже хорош... Ни копейки в дом! Все пропивает! Они-то мне жизнь и сгубили! Чтоб им обоим пропасть! — не на шутку разошлась женщина.
Тетушка Фазилат промолчала. «Благодарила бы лучше бога, что сыном наградил! — думала она, идя к автобусу. А ведь и так случается: кто-то все готов отдать, чтоб вот такой мальчишка родился, а бог детей не дает».
Вот и ее сын, Хуршид, страдает, что у них с Назирой нет детей. Наверное, отчасти и это было причиной постоянных разладов в семье сына. Потому-то ей так тяжело там бывать. А еще и потому мать редко наведывалась в гости к сыну, что всякий раз, бывая у него, испытывала какое-то странное ощущение, будто она находилась не в доме, предназначенном для повседневной жизни, а в ювелирном магазине: куда ни повернись, того и гляди сломаешь что-нибудь или разобьешь или не там пройдешь...
Свернув на бетонку, ведущую в Чиназ, автобус набрал скорость. То ли от усталости, то ли от тепла, блаженно разлившегося по телу, пассажиры дремали. Тетушка Фазилат удобно устроилась на переднем сиденье, ровный гул мотора успокаивающе действовал на нее, спать не хотелось, и она смотрела в окно. Небо очистилось от облаков, и поблескивающая в вышине луна словно съежилась, побледнела от холода и неотступно следовала за автобусом. Покрытые снегом поля, белые деревья, безмолвно кружились в каком-то волшебном танце под тусклым лунным сиянием.
Сколько раз за свою долгую жизнь тетушка Фазилат ездила по этой дороге! Верно говорится, судьба играет человеком. Захочет — повернет так, захочет — эдак... Но человек многое терпит на своем веку, ко всему привыкает...
Когда муж ушел на войну, осталась она одна с Хуршидом. Тяжко ей приходилось. Но недаром говорится — небо высоко, а земля тверда. Однажды соседка посоветовала молодой матери: «Крепко держись, Фазилат, за свою корову. Продавай молоко в городе, глядишь, и пере-бьешься как-нибудь».
Хороший, справедливый человек был председатель колхоза в войну, разрешил ей ездить в город, но с одним условием: чтоб до полудня была она в поле.
И вот тетушка Фазилат с бидоном молока или катыка каждый день в половине пятого утра садилась в поезд на разъезде, где он стоял меньше минуты, и быстро добиралась до Ташкента. Там, на оживленных улицах, бойко покрикивая «Ки-и-с-лое мо-о-локо!», она живо продавала или обменивала на хлеб или крупу свой товар. Голодное было время, в Ташкенте жило много эвакуированных семей, ни у кого не было достатка и почти в каждой семье маленькие дети. В обмен на молоко давали крохи, у кого что было. Всему была рада тетушка Фазилат. Возвращалась в кишлак то на поезде, то на попутной арбе и тут же, без отдыха, взвалив на плечо тяжелый кет-мень, шла в поле.
Хуршид был на редкость спокойным ребенком. Иногда целыми днями лежал в люльке возле сандала, будто не по возрасту Понимая, что иного выхода нет. Постепенно тетушка Фазилат обзавелась в городе постоянными клиентами, и теперь ей не приходилось тратить много времени: разнесет молоко и домой.
Ей не забыть, как однажды тяжело заболел Хуршид, у всякой матери это одно из самых тяжких воспоминаний. Так и у Фазилат. Помнит, будто вчера это случилось, как всю ночь метался ребенок в жару, простудился, должно быть. Глаза сомкнула лишь под утро. А когда прибежала на разъезд, поезд уже отходил. Что было делать? Не попадешь в город, можешь лишиться постоянных покупателей. Только к полудню добралась она до Ташкента: половину дороги на арбе, вторую пешком по снегу в галошах на босу ногу. Проклятый снег то и дело набивался в галоши, ноги сводило судорогой. Наверное, тогда и нажила себе ревматизм, надолго слегла в постель. И если бы не соседи, неизвестно, что бы с ними стало.
Но, как говорится, пятнадцать дней месяца темны, зато остальные — светлы. Вот и настали светлые дни: кончилась война, муж вернулся, хоть и раненый, но живой. У других и этого не было. Хуршид в школу пошел. А вскоре и дочка родилась. Мавлюдой назвали. Но недолга была радость тетушки Фазилат, умер от ран муж, такое нередко после войны случалось. Теперь все надежды она связывала со своим сыном. Хуршид стал ученым человеком. Так и муж говорил ей, пусть, мол, учится, смышленый растет мальчик. Так и учительница позже в школе говорила — способный.
Размечталась однажды тетушка Фазилат. Вот и школу уже кончает ее сын, и институт одолеет, потом женит его на самой симпатичной и доброй девушке кишлака, такую свадьбу справят, что надолго всем запомнится. Но, как говорится, человек предполагает... Не суждено было сбыться этим ее мечтам. Конечно, нельзя сказать, что они вовсе не сбылись. Институт-то Хуршид окончил, но в Чиназ не вернулся. Сказал, что хочет диссертацию защитить. Ну, диссертацию так диссертацию, не очень-то разбиралась тетушка Фазилат в тонкостях науки, но раз сын так захотел, разве она против, тем более что речь идет о науке. Но тут вдруг сын женился. Невесту нашел себе го-родскую. И свадьбу сыграли не так, как мечтала Фазилат, не в кишлаке, а в городе. Соседи посмеивались тогда: мол, сынок-то оказался примаком, в доме тестя живет. Хотя она готова была сквозь землю провалиться, настолько невыносимы были эти насмешки, но вида не подавала. И стойко отражала эти нападки — пусть-ка ваши детки, уважаемые соседи, попробуют стать учеными, а что касается квартиры, так вранье это все, у него своя есть, в гостях была, видела.
Слава богу, за Хуршида она спокойна. Теперь и жена у него есть, красавица да умница, тетушка Фазилат уверена в выборе сына, и квартира на зависть многим. Недавно вот и машину купил. Только редко, ох как редко стала навещать она сына. Но это ничего, она же не одинока, у нее,есть дочка, Мавлюда, а ведь дочь всегда ближе матери, недаром... И тут ей на ум снова пришла пословица, она так много их знала, на все, почитай, случаи жизни, что, как ни горько, сын — отрезанный ломоть...
Заскрипели тормоза, и автобус остановился, прервав воспоминания тетушки Фазилат. Взглянув в окно, она удивилась: как быстро они сегодня доехали. Когда же вышла из автобуса, почувствовала, как болезненно сжалось вдруг сердце. «Отчего бы это? — и неясное беспокойство овладело ею.— Здорова ли Мавлюда? Ведь как- никак три дня не была дома. Мало ли что...»
Скользя по утоптанной тропинке, Фазилат быстро шла к дому. Тревога не оставляла ее ни на миг, наоборот, продолжала расти так, что уже она почувствовала боль около горла и глухие удары сердца ощутила. Но вот наконец и дом ее совсем близко, вот уже она .увидела издали свет в окне. Все вокруг дышало покоем и тишиной, Фазилат замедлила шаги, заставляя успокоиться себя, умерить перебои в сердце. У двери она остановилась, еще раз чутко прислушалась, но нет, все было спокойно, ни звука не доносилось из дома. Тогда она, прислонившись спиной к двери, облегченно вздохнула и кончиком платка вытерла пот, проступивший на лбу.
Хуршид никак не мог подняться с кресла, на котором только что сидела Фазилат. Он мысленно представлял себе весь путь матери от своего дома до автовокзала, куда надо было добираться еще одним автобусом. Представлял, как она, обхватив руками узелок, в котором были покупки для Мавлюды, сначала мерзнет на остановке, потом на автовокзале в ожидании рейса на Чиназ. Его мучило запоздалое раскаяние, он ругал себя за то, что всегда в конце концов поступает так, как хочет Назира.
Жена сидела перед зеркалам и, прихватив губами шпильки, укладывала волосы в замысловатую высокую прическу и наблюдала за мужем. Потом, словно спохватившись, поднялась, вышла в прихожую, изобразив на лице неподдельное удивление:
— Как, вы до сих пор еще не готовы? Как же мы будем выглядеть в глазах домлы, если явимся к нему словно гости?
Хуршид, нахмурившись, поднялся.
— А что так торопиться? Что я— мальчик на побегушках?
Поднятая рука Назиры, в которой она держала последнюю шпильку, долженствующую закрепить на ее голове окончательно то, над чем она столь долго трудилась у зеркала, замерла в воздухе. Нахмурившись, она смотрела на мужа не мигая. В ее глазах застыло холодное удивление. И, хотя на сей раз он не услышал от нее ни единого упрека, он прекрасно знал, что она хотела сказать.
Да, да, да, Хуршид был должником Фаиза Махмудовича. Конечно, домла сделал для него больше, чем родной отец. А сегодня у домлы такой день, он защищает докторскую диссертацию. И вчера попросил Хуршида и Назиру распорядиться насчет банкета. Да, он так и сказал, что лучше, чтобы они встречали гостей в ресторане, пусть даже на защите не присутствуют... Вот так. И еще Фаиз Махмудович попросил, чтобы Хуршид был на машине, потому что после банкета кое-кого надо будет отвезти домой...
И Хуршид сегодня носился целый день как угорелый. Теперь должен ехать в ресторан, встречать гостей. А его старая мать должна была сама добираться до автовокзала. Но разве он мог ей рассказать об этом? Разве она это поняла бы?..
Чуть ли не бегом спускаясь по лестнице, он снова подумал о матери. «Мама тоже хороша... приспичило ей ехать именно сегодня».
Войдя в гараж, Хуршид открыл дверцу «Москвича». Теперь он спешил, но мотор не заводился, видно, переохладился. Он исступленно выжимал газ. Кстати сказать, неотступно сверлила мысль, что и машина эта приобретена благодаря домле. Нет, сколько бы услуг не оказывал теперь Хуршид Фаизу Махмудовичу, он вечный должник, никогда не расплатится с ним, как бы ни старался. Это теперь становилось совершенно ясно, как божий день.,.
Началось это давно, еще в студенческие времена. Какая у бедного студента стипендия! Хуршид подрабатывал на товарной станции грузчиком, но, конечно, никто об этом не знал, даже соседи по комнате в общежитии. Не то, чтобы он стеснялся, нет, он с детства считал, что любой труд, честный труд не зазорен. Но ребята, его соседи по комнате, тоже не ташкентцы, получали подкрепление от родителей, ему же мать не могла посылать ничего: подрастала Мавлюда, заработанного мамой едва хватало на них двоих, а он, Хуршид, никогда бы и не взял у нее, зная, с каким трудом она зарабатывала на жизнь. И гордость не позволяла ему признаться, как ему достается то, что другие получали без малейших усилий. Так продолжалось почти все пять лет, пока неожиданно не раскрылась его тайна. Как-то, почти перед самой защитой диплома, он шел на станцию. Уже совсем стемнело. Разгружали контейнер с мебелью. Вдруг Хуршида кто-то дернул за рукав.
— Молодой человек, помогите, да, да, и здесь и дома поднять на этаж, я хорошо заплачу!..
Обернувшись, Хуршид едва не остолбенел от неожиданности. Это был не кто иной, как их доцент, Фаиз Махмудович, не далее как вчера принимавший у него последний экзамен.
— Вы Авазов? Не так ли? — мгновенно вспомнил он, похлопав студента по плечу.— Начинайте грузить! Вот так встреча!
Покончив с делами, в тот день Хуршид засиделся у Фаиза Махмудовича допоздна. Поужинали, и за разговором время пролетело незаметно.
— Вы хорошо подготовились к госэкзамену,— сказал прощаясь домла,— у вас и знания, и творческая смекалка есть. Что вы думаете насчет аспирантуры? Можно ведь и в заочную, будете работать и учиться.
Через неделю Хуршид был оформлен на работу в лабораторию Фаиза Махмудовича...
Мотор не заводился, и Хуршид совсем разнервничался. Все сильнее и сильнее обуревала его злость на себя, на обстоятельства. Это состояние усугубляла Назира, стоявшая у ворот гаража и нетерпеливо постукивавшая модными сапожками на высоких каблуках. Хуршид почему-то вспомнил сейчас тот день, когда они познакомились. Вот так же шел снег, и будущая жена его была в этой же шубке, которая так идет ей. И сапожки вроде были такие же... На новогоднем вечере он читал монолог Гамлета, который помнил еще со времен школьного драмкружка. И читал, наверное, неплохо, все дружно аплодировали.
На троллейбусной остановке ему показалось, что девушка, нетерпеливо переступавшая с ноги на ногу, улыбнулась вдруг ему. Он не решился заговорить первым, хотя она сразу ему понравилась. Но, видно, в тот вечер взошла его счастливая звезда и девушка первой заговорила с ним.
— Если вы Гамлет,—пошутила она,—то где же ваша Офелия?
, — Офелии... нет,— признался Хуршид. И это было чистой правдой. Он не встречался ни с одной девушкой, главное, убеждал он себя, кончить институт, все остальное придет потом. Сказать по правде, у него и времени-то свободного не оставалось, все отнимала учеба.
В тот вечер он узнал, что Назира учится в политехническом на химфаке.
Наверное, и ей приглянулся высокий серьезный Хуршид, а уж про него и говорить нечего, он влюбился, как говорится, с первого взгляда. С того вечера он и дня не мог прожить без нее. Они часто виделись, и как-то Назира, несколько смущенно, призналась, что в доме от свах нет покоя и что родители не против были бы выдать ее замуж, но, конечно, с ее согласия... В смятении, охватив шем его, Хуршид не знал, что и предпринять, что ответить на признание девушки. Он не готов жениться, это было ясно, откуда студенту раздобыть денег даже на очень скромную свадьбу. Семья Назиры более чем состоятельная, он об этом догадывался хотя бы по тому, как девушка была одета, как никогда не умела отказывать себе ни в чем. Она не раздумывая покупала понравившуюся ей вещь, в то время как он сам дорожил каждым рублем. В отчаянии он однажды открылся во всем Фанзу Махмудовичу.
— Познакомьте меня со своей невестой,— предложил домла.
.И на этот раз, как считал Хуршид, счастье улыбнулось ему. Оказалось, что отец Назиры, ответственный работник районного управления торговли, был старым знакомым Фаиза Махмудовича. И, конечно, отец ничего не пожалел для единственной дочери. Куда уж там было тетушке Фазилат тягаться с новыми родственниками! Хуршид ходил сам не свой, видя, как мать Назиры старалась од-носельчан Фазилат и Хуршида посадить в самом конце свадебного стола; но что тут поделаешь, все решали родственники невесты.
И Хуршиду припомнилось расстроенное лицо матери, которая чуть ли не на следующий день после свадьбы сразу уехала домой. Почти как сегодня... Ни слова не сказала сыну...
Стартер по-прежнему не давал искры, и Хуршид свою злость неистово вымещал на машине. Наконец, уступив яростному напору хозяйской руки, мотор заработал, и Хуршид вывел машину из гаража. Облегченно вздохнув, Назира села рядом, но не сдержалась:
— Пропади пропадом всё, мы опаздываем, посмотри на часы! Черт, неужели отец подсунул нам неисправную машину?
«Ну, опять двадцать пять!..— Хуршид, бегло взглянув на часы, прибавил скорость.— Будь неладна и машина ваша и деньги!»
Известно, человек за рулем должен быть внимательным. Но на этот раз Хуршид не мог сосредоточиться. Он не мог избавиться от накопившегося раздражения, не мог забыть последнее свидание с матерью, мучили угрызения совести перед нею. Снова и снова вспоминалось недавнее...
Вскоре после свадьбы многое стало удивлять его. Знакомые жены, которых она называла не иначе как высшей аристократией. Разговоры тестя и его близких, которые не шли дальше проблемы: кто сколько получает, у кого какой марки машина, в каком магазине можно приобрести пятисотрублевые серьги, как доставить из Риги модный столовый гарнитур... Среди этих людей — смешно сказать — Хуршид казался себе подопытным кроликом, запрятанным в клетку, откуда нет выхода. Он все больше увязал в неоплатных долгах перед родственниками жены и мучился от этого. Росла в нем тоска по прошлому, тянуло бросить все и уехать в кишлак, к матери, но жела-ние это становилось с каждым днем все невыполнимей: еле успевал с делами в городе.
Часто во сне ему виделся родной дом, будто снова он мальчишкой, растянувшись на берегу канала, греется под лучами радостного весеннего солнца. Наплававшись до изнеможения, сощурив глаза, он смотрит на солнце до тех пор, пока перед глазами не «вспыхивает множество фиолетовых кружочков. И эти солнечные зайчики напол-няли его неизъяснимой радостью, с этим ощущением он и просыпается, и оно живет в нем еще долго-долго, пока в этот сладостный сон не вторгается реальность грядущего дня, и тогда одна-единственная мысль не дает ему покоя: с каким удовольствием он променял бы сейчас все что есть у него на то невозвратимое время...
Машину тряхнуло, подбросив на выбоине асфальта, которую Хуршид не заметил, он запоздало свернул на обочину дороги, не сбавляя скорости.
Да, всего полгода он водит машину. И опять же благодаря Фаизу Махмудовичу, который как-то, то ли в шутку, то ли всерьез, спросил его тестя, почему бы не купить зятю машину. Появился «Москвич», появились новые заботы. А знакомые жены все чаще задают ему вопрос, когда же он защитит диссертацию. Уже позади три года аспирантуры, а конца работе нет. Видно, за слишком сложную тему взялся. А выше головы не прыгнешь. Слова эти все чаще приходили ему на ум. Ошибся в нем Фаиз Махмудович, ошибся, пророча ему научное будущее. Он мог признаться только самому себе, что был лишь и с- ноли и те л ем чужой воли и чужих идей, правда, пунк-туальным, работоспособным, но исполнителем. Но если этот воз ему не по силам, почему он не дает дорогу другим, которые не только хотели, но могли бы стать творцами. Разве мало у них в институте таких, как он, случайно попавших в науку, которые до седых волос будут на побегушках у своих научных руководителей? Да вот взять хотя бы то, что предстоит сегодня ему. Фаиз Махмудович защитит докторскую, а он, Хуршид, будет в ресторане обслуживать гостей на банкете, развозить их по домам...
Горькие мысли его внезапно прервал сильный толчок и последовавший за ним сильный удар, сопровождаемый пронзительным криком Назиры. Хуршид мертвой хваткой вцепился в руль и повернул голову направо: Назира, согнувшись в три погибели, прижимала руки к лицу.
«Авария!» — эта мысль молнией пронзила мозг, и он резко повернул руль вправо. Но тот не слушался его: машина по какому-то, одной ей ведомой закону, стремительно продолжала двигаться поперек дороги. Молниеносно обернувшись туда, откуда, как ему казалось, исходила эта неведомая сила, Хуршид увидел огромную махину самосвала, упершегося в бок его «Москвича». «Сейчас мы перевернемся и самосвал раздавит нас!» — с ужасом пронеслось в голове Хуршида, съежившегося от страха. И в этот страшный миг перед его глазами встала мать. Должно быть, прошло несколько мгновений, но они показались ему вечностью. Наступила внезапная тишина. Самосвал замер на месте, «Москвич» Хуршида, словно на-крепко припаянный к нему, дернулся в последний раз и тоже встал.
На лбу Хуршида выступил холодный пот, руки словно одеревенели и не слушались его.
— Не бойся,— нашел он в себе силы успокоить Назиру и обнять ее за плечи.— Не бойся! — увереннее повторил он,— ведь самое страшное позади... остались живы...
Назира, уже пришедшая в себя, отвела его руку. Лицо ее, белее мела, исказилось от страха, губы дрожали, и она вдруг разрыдалась.
Хуршид толкнул было дверцу, чтобы выйти из машины, но она не поддавалась, вогнувшись внутрь кабины и крепко зацепившись за сиденье.
— Открой свою дверь, попробуй! — попросил он рыдающую Назиру.
Жена в полуобморочном состоянии, кое-как с его помощью открыв свою дверцу, нетвердым шагом вышла из машины, с трудом добрела до ближайшего телеграфного столба и без сил опустилась на кучу снега. Хуршид, едва передвигая ноги, обошел машину. В этот момент дверца самосвала с грохотом отворилась и на дорогу спрыгнул молодой парень, бледный, с безумно бегавшими от страха глазами.
— Вы живы? — Он подбежал к Хуршиду чуть не плача. Тяжелое дыхание мешало говорить, тоненькая ниточка усов на верхней губе судорожно подрагивала.
Хуршид молча кивнул ему, посмотрел на «Москвича», бок которого был изрядно помят, вдребезги разбито боковое стекло. Странное дело, он нисколько не огорчился: помятая и разбитая машина напоминала его самого, и Хуршид горько усмехнулся.
Как всегда случается при дорожных происшествиях, откуда ни возьмись, набежал народ. Хуршид глазами отыскал Назиру, теперь она стояла шагах в трех от него, и какая-то незнакомая женщина оттирала ее виски снегом.
В поднявшемся шуме и гомоне ничего нельзя было разобрать. Откуда-то появился молодой инспектор ГАИ, безуспешно уговаривающий разойтись собравшихся. Подойдя к Хуршиду, он спросил:
— Вы водитель «Москвича»?
Хуршид снова молча кивнул.
— Повезло вам, считайте,— улыбнулся инспектор,— из таких аварий редко кто выходит живым.
И уже более строгим голосом задал вопрос:
— Чей самосвал?
— Мой! — чуть не плача отозвался паренек.
— Как это произошло? — Инспектор придвинулся вплотную к парню.— Рассказывайте!
— Они,— он кивнул на «Москвича»,— ехали очень медленно. Я хотел обогнать. Навстречу, откуда ни возьмись, «Волга» выскочила...
Он не успел договорить, как раздался властный голос Назиры,— Хуршид сразу узнал его:
— Изуродовал машину, пусть платит!
Жена уже не плакала, и, гордо подняв голову, была уверена, как всегда, в своей правоте.
— Заплатит, гражданка, заплатит,— успокоил ее инспектор, отбирая у парня права.— Подадите в суд и взыщете с него. Ваше право!..
И тут вдруг что-то случилось: сквозь плотное кольцо людей, окруживших место аварии, с трудом протискивалась какая-то старушка в бархатной допотопной безрукавке, в платке, плотно обтягивающем ее голову. С возгласом: «Сыночек мой!» — она бросилась обнимать водителя самосвала, а тот гладил ее плечи и говорил какие-то слова, которых не было слышно из-за шума. Нотом так же неожиданно старушка вдруг, повернувшись к инспектору, стоящему рядом с парнем, буквально повисла у него на шее.
— Сжалься, сынок, дорогой! Один-единственный ведь он у меня!..
Хуршид стоял ошеломленный, не в силах сразу понять, что происходит, откуда взялась эта старушка, почему она умоляет инспектора. И пока он понял наконец, что старушка эта — мать шофера самосвала, его пронзила одна-единственная мысль: как похожи они, эти две старые женщины, эта и его мать — такие же сухонькие, та же бархатная безрукавка времен войны, в которой она ни свет ни заря отправлялась каждое утро в город, чтобы выжил он, ее сын, ее кровинка...
Не дав воли нахлынувшим слезам, он положил руку на плечо чужой матери.
— Успокойтесь, мамаша! Вашему сыну не сделают ничего дурного. Поверьте мне...
Старушка теперь повернулась к нему.
— Сынок, родной, дай бог счастья твоим деткам!
И тут вдруг словно прорвало водителя самосвала:
— Как же я не хотел ехать! А? Но нет, жену свою послушался! Мама вчера к старшей сестре в Келес поехала. Только я вернулся с работы, пристала жена ко мне: привези, говорит, да привези мать! А то ей трудно из Келеса добираться. Вот я и привез... Не думал — не гадал, что они со свекровью будто две оглобли у одной арбы...
Хуршид невольно улыбнулся. Завидовал тому, как тот ругает свою жену. Завидовал жене этого парня, которая любила мать своего мужа как свою родную. Мать всегда достойна такой любви...
Его вернули к действительности слова инспектора:
— Ну, в суд будете подавать? — Инспектор строго смотрел ему в глаза.
Хуршид взглянул на жену и решительно ответил:
— Странно все это слышать, товарищ инспектор. Зачем нам суд? Сами как-нибудь договоримся. Случайность ведь, разве непонятно? В жизни и не такое бывает...
Инспектор пожал плечами, словно хотел сказать: «Дело хозяйское!», а мать паренька все еще недоверчиво глядела на Хуршида.
1981

Перевод В. Турбиной

Просмотров: 2918

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить