Эркин Агзам. Яблоки Рамазона (рассказ)

Категория: Узбекская современная проза Опубликовано: 06.09.2012

Эркин Агзам (1950)

ЯБЛОКИ РАМАЗАНА

Рассказ

Он появляется ежегодно в одно и то же время, когда сходит последний снег и задувают озорные весенние ветры. Он как бы врывается вместе  с   ними,   такой   же   озорной   и   буйный. Внезапно.   На   плече — да,   на   плече,   а   не   в руках — потертый чемодан с надписью «Барнаул» на крышке.

Прищурив левый глаз и неподражаемо улыбаясь, он неожиданно возникает в дверях. Затем,   небрежно швырнув чемодан в сторону, как кидают мешок с барахлом, и широко  раскрыв  объятья,  кричит  напоминающим  мне  беззаботное  детство  звонким голосом:
— Ч а н т р и м о р э - э!
А меня при виде его охватывает тревога:  прощайте спокойные дни! Теперь все вокруг погрузится шум и гомон! Однако нет у меня права нарушать странный, но когда-то столь дорогой для каждого нас обычай.
— К а л а м а к а т о р э,— невольно вырывается у тебя.— Опять приехал? И снова поступать?..
— Нет, только чтоб надоедать тебе,— говорит он словно стараясь еще больше разозлить меня, обнимает за  талию и,  приподняв,  кружит по комнате. — Друг ты мой, дружище ненаглядный! Потом,  присев на корточки,  он  с трудом,  после тысячи уловок, ухитряется открыть такой же непутевый, как сам хозяин, и такой же видавший виды чемодан. Комната наполняется запахом осенних яблок. Красными бочками в крапинку, со следами красного у основания плодоножки лежат в чемодане яблоки, невзрачные на вид яблоки местного сорта. Яблоки детства, запахи детства, от которых приятно кружится голова.  И сразу многое  вспоминается, ты глубоко вздыхаешь, и у тебя тоже появляется желание  обнять  его и сказать:  «Дружище!»   Но что-то,  то ли накопившееся прежде раздражение, то ли гордость препятствуют этому, и ты только недовольно ворчишь:
—  Зачем ты приехал, Рамазан? Ведь все равно не поступишь!
— А если поступлю? — отвечает он, снова прищуривая левый глаз и расплываясь в улыбке.— А если поступлю?
—  Не поступишь! Ей богу, не поступишь!
—  Да ладно,  приятель,  это я так,  к слову!  Мне достаточно, что ты учишься. Оставим разговоры, лучше отведай этих яблок. Таких даже в райских садах не  сыщешь.— Покопавшись  в  чемодане,   он  достает нечто, завернутое во много слоев бумаги.— Это тебе бабушка   сузьму [С у з ь м а — домашний творог из кислого молока] прислала. Пусть,   говорит,   внучек себе чалоб [Ч а л о б — напиток из кислого молока, разбавленный водой] приготовит — жажду утолять. А то, говорит, бегая за городскими юбками, совсем   небось умаялся!..
И чемодан, известный всему свету чемодан, после долгих шуток и прибауток наконец закрывается.
Чемодан этот Рамазан привез из Барнаула, возвращаясь после службы в армии. Помню, явился ко мне, как сейчас, нежданно-негаданно; жил я тогда в общежитии. Всю ночь напролет рассказывал о Барнауле и о том, как служил в тех краях, рассказывал громогласно, никому не давая спать. У него это выходило так, словно он в Барнауле родился и провел всю жизнь. «У нас в Барнауле вот так, у нас в Барнауле вот эдак». Для пущей важности он сдабривал свой рассказ русскими словами. И когда тебя начинало коробить от этого словесного потока и ты его пытался прервать, Рамазан замолкал на секунду, улыбаясь до ушей, а потом продолжал как ни в чем не бывало.
Утром, увидев, как я намыливаю щеки, чтобы побриться, он со словами: «У-у, салага!..» вырвал у меня бритву и стал показывать, как бреются по-солдатски; потом достал из чемодана флакон, надушил выбритые щеки и предупредил, что задержится у меня в гостят. А несколько дней спустя, вечером, вдруг заявил, что ему надо снова съездить в Барнаул. Я стал его отговаривать— в своем ли, мол, ты уме, что тебе там делать, раз уж отслужил... Тебя же, мол, дома ждут!.. Но он твердил в ответ: домой неохота. Получил, дескать, одно письмо...  Что за письмо, я, однако, так и не узнал. После долгих уговоров мне, чуть ли не силком, удалось отправить его домой. И теперь, приезжая в город под предлогом поступления в институт, он каждый  раз  тихо   вздыхает:   «Может,  мне  куда податься, а, друг?» «Что, опять в Барнаул потянуло? — спрашиваю я раздраженно.— Ей-богу, у тебя, Рамазан, мозги не в порядке!» «Точно, не в порядке. Что делать, тянет меня туда. А-а, что тебе объяснять, все равно ничего не поймешь!».
Или вдруг—«Послушай!» скажет Рамазан, и, присев на край стоящего в углу чемодана, хорошо поставленным, как у диктора, голосом   начинает вещать:
— Говорит Байсун!  Начинаем  свои передачи для байсунцев, проживающих вдали от родных мест! Послушайте новости вашего родного города!.. Ашур-лысый, отказавшись от курения наса [Нас—особо приготовленный табак, закладываемый под язык], как пережитка прошлого, перешел на сигареты (хоть была бы от этого какая-то польза, что толку, если лысый вместо шапки наденет на голову модную шляпу — все равно каждому ясно: как блестела на голове его лысина, так она продолжает светиться!), а его дед, накурившись кукнара, поругавшись с бабкой, переехал в дом к своей тетке. А теперь послушайте о  событии,  которое не покоя всему Байсуну. У деда Уккагара хранилась в доме жестяная коробочка. Ложась спать, он клал под подушку. Видать, коробочка была с секретом! Но когда  дед умер, он прихватил ее с собой  на тот свет. А мы-то надеялись! Эсанбердыев, единственный в истории Байсуна зловредный милиционер, выйдя в ставку и пройдя месяц обучения у какого-то муллы, стал носить чалму, и теперь ни одни поминки, ни одна помолвка без него не обходятся. Но однажды, проходя мимо милиции в чалме и с клюкой в руке, он, по привычке, отдал честь...
Слушая веселую болтовню Рамазана, словно и впрямь возвращаешься в Байсун, к его удивительным, веселым людям.
—: А   может,   прогуляемся? — говорит   он,   кончив знакомить   меня   с   «новостями».— Лагманом   накормлю —до отвала!.. Небось, твой желудок переполнен четырехкопеечными пирожками из потрохов. Хорошо бы вам, студентам, скинувшись по четыре копейки, поставить памятник пирожнику, а? На площади в центре Бешагача! Это я так, в порядке совета...
Рамазану, с его отношением к жизни, нелегко было бы жить в городе. Порой на улице за него просто стыдно бывает: ходит, разинув рот, как простофиля, разговаривает во весь голос... Да и говорит чудно: трамвай называет «трехкопеечником», такси — «деньгоглотателем», ресторан у него — «регистран». Боже упаси попасться на дороге фотостудии — заорет от радости, будто золото нашел:
—  О-о!..  Пошли!  Пошли — запечатлеемся  на  портрете!
—  Ну зачем тебе наши портреты?..
—  Как   зачем?!    Странный   вопрос!    Зачем!..    На память! Вот ты когда-то станешь большим человеком, нос задерешь, а я приду к тебе на прием, вытащу снимок и скажу: «Во, гляди — мы же с тобой приятелями были!..»
—  Ну, а дальше что?
—  Как — что?  Твой  нос  от стыда  на  место  опустится...
—  Так уж и опустится,— говорю я, поневоле начиная   ему   подыгрывать.— Но   как   бы   вы  хотели   запечатлеться?
Тут Рамазан останавливается посреди дороги и с удовольствием, даже с упоением начинает показывать, как мы будем сидеть перед фотоаппаратом. Естественно, вокруг собирается толпа любопытных, но Рамазану все равно.
—  Значит,  ты  сядешь на  стул,  вот  так,  нога  на ногу,— расписывает   он   со   смаком.— Глаза смотрят вперед... Вот та-ак! А я стану сзади. Хм! Моя правая рука у тебя на плече, а сам я... сам я смотрю на часы на своей левой руке! Вот так!  Портрет будет называться «Два друга!» Ну, идет?..
—  Э, нет,— говорю я, снова поневоле ему подыгрывая и постепенно входя в роль. Мне вспоминается фотография отца Рамазана, где он снят со своим однополчанином — фотография в рамке висит у них дома на  стене.— Нет,  эта поза  устарела. Еще  довоенных времен!..
—  Ну, тогда давай в твоей фозе! — сразу соглашается Рамазан. Он так и говорит  «фозе».— Сфотографируемся по-современному, под ручку!
Я согласно киваю, и мы оба весело смеемся. Нет, как бы ты его хорошо ни знал, как бы ни был наперед раздражен — устоять перед его веселой и естественной напористостью просто невозможно. Все для него — свое, каждый встречный — как родной брат. Слово, другое — и он уже нашел общий язык с совершенно незнакомым человеком!
В столовой, едва встав в очередь, он может запросто подойти к любому и сказать: «Слушай, приятель, займи-ка вон тот столик и принеси пока чаю!» Ты ждешь, что человек возмутится — ни с того ни с сего такая бесцеремонность, но все бывает наоборот: выбранная жертва только удивленно таращит глаза на Рамазана и с какой-то непонятной покорностью отправляется на поиски пустого чайника. И Рамазан не остается в долгу — за столом он шутит, смеется, стараясь поднять настроение соседу. Он может заглянуть в хозяйственный магазин и попросить таблетку от головной боли, и будьте покойны — таблетку тут же находят. Обращается он к людям всегда грубовато, а отвечают ему почему-то спокойным, вежливым тоном.
Вот такой наш Рамазан...
Однажды он укротил самого Таша!
Таш, хулиган из хулиганов, был на Бешагаче грозой района. Не знаю, правда это или нет, но рассказывали, что он трижды был судим за поножовщину и каждый раз его из тюрьмы вызволял дядя, который ходил в больших начальниках. Таш с удовольствием вспоминал: «Да, было такое. Ну, подумаешь, немножко пошутил!» Внешность у него была отталкивающая: невысокий рост, толстый, свисающий над ремнем живот, большая, круглая, как тыква, голова и круглое лицо, на котором едва различались узкие щели заплывших глаз. Когда он расплывался в улыбке — вас ослепляли два ряда золотых зубов. И стар, и млад — все его почтительно величали «ака», а сам он обращался ко всем по настроению, захочет — и почтенному старцу может «тыкнуть». У нашего кинотеатра с кучкой своих дружков он с утра до вечера лузгал семечки и приставал к прохожим. Пройдешь — не поклонишься, считай, житья тебе не будет. «Ну, что, учитесь? — покровительственно спрашивал он нас, похрустывая толстыми в татуировке пальцами.— Молодцы, учитесь. Выучитесь — и будете рисовать зайцев».   Почему   рисовать   зайцев — я   никак   не мог взять в толк.
Однажды, проходя мимо кинотеатра, я подошел и почтительно поздоровался с ним. Он, как обычно, задал свой традиционный вопрос об учебе — и тут заметил стоявшего шагах в пяти от нас Рамазана.
—  Эй, ты, поди-ка сюда!
—  Чего тебе?! — Рамазан стоял, расставив ноги, со своим неподражаемо беспечным видом,   и   глядел на Таша как бы свысока.— Тебе нужно, ты и подойди!
Ну все, Рамазан, теперь ты погиб!
Но странное дело. Таш посмотрел на него пристально, и во взгляде его мне почудилась какая-то опаска. Потом, не продолжая разговора, он перевел взгляд на меня, покровительственно похлопал по плечу, повернулся— и пошел в кинотеатр!.. Он старался идти своей обычной вразвалку походкой, но в спине его проглядывалась явная напряженность. Ну и ну! Неужто испугался?.. И кого! Рамазана, который за свою жизнь и букашки не обидел!.. Правда, в тот раз при Таше его бражки рядом не было. Но, спустя несколько дней, он меня спросил: «А этот твой приятель — будь здоров! Кто он, а?» Я, как бы невзначай, бросил: «Да, уж такой. Четырежды судимый. Вот и сейчас только вышел на свободу». После этого Таш стал первым со мной здороваться.
Когда я про это рассказал Рамазану, он очень удивился.
—  А  чего  это  я  должен  его  бояться?   Что  ему, Бешагач в наследство от бабушки достался?!
Вот такой наш Рамазан!
Первым, кто благословил нас с Маликой, был Рамазан. Я тогда только познакомился с ней, изредка, по выходным дням, мы ходили в кино, в театр. И однажды, чтобы повысить культурный уровень Рамазана, еще бы — он ведь с периферии, предложил ему как-нибудь сходить в театр вместе с нами.
В тот же день он раздобыл три билета на какой-то редкий спектакль, а в антракте угощал нас мороженым с шампанским, чем расположил к себе Малику. И вдруг как будто кто его за язык тянул, так, между прочим, сказал: «Наш Байсун, Малика, не такое уж плохое место!» От волнения я даже похолодел. Малика молча улыбнулась. Провожая ее после спектакля, я попросил извинения за бестактность своего приятеля, на что она ответила: «Среди ваших друзей лучшего я еще не встречала».
Вот такой наш Рамазан!
Каждый год он приезжает в город поступать в институт. И хоть бы раз при этом вспомнил об экзаменах — вытащит учебники, что с прошлого года лежат у меня под кроватью в чемодане, да, так и не раскрыв, закинет их обратно.
—  Давай лучше поговорим, приятель! — скажет он весело.
—  Ведь ясно, что не поступишь, Рамазан, поезжай-ка по-хорошему домой,— говорю я, еле сдерживая возмущение.— Если ты поступишь, клянусь богом, я брошу учебу! Ведь про то, как ты учился в школе, ходят легенды!
—  Нет-нет, ни в коем случае, я согласен всю жизнь прожить неучем, только бы ты не бросал института, а то Ташкент  лишится  талантливого поэта! — отвечает он, смиренно сложив руки на груди. И, хихикнув, добавляет: — Помнишь,   как  я  по  алгебре  пятерку получил?!
Как не помнить. Учитель математики был у нас немного чудаковат. И вот однажды он, вызвав к доске Рамазана и не вытянув из него ни единого слова (Рамазан молчал, как попавший в плен стойкий партизан, которого пытали враги), вдруг сказал: «Хайдаров, я ставлю тебе пятерку, чтобы ты, десять лет проучившись в школе, не жалел об этом». И, действительно, вывел ему в журнале отличную оценку.
Рано утром, когда я досматриваю сладкие рассветные сны, Рамазан успевает принести к завтраку горку студенческих пирожков и свежий кефир. Потом, включив радио на полную громкость, пыля, подметает нашу комнату и дурным (никакого слуха!) голосом напевает всегда одну и ту же песню:

Будь счастливой, моя Зухрахон,
Коль тебя разлучат со мной...

После завтрака я отправляюсь в институт. Рамазан идет шататься по городу. Порой он исчезает на несколько дней. А однажды, возвратясь с занятий, я застаю его грустно жующим корку хлеба.
—  Где пропадал?
—  Да бродил...
Потом вдруг ему приходит в голову уехать в Барнаул, и я его долго отговариваю от этой затеи.
—  Ну а чем мне тогда заняться, скажи?
—  Отправляйся домой.
—  Как?
—  Купи билет, садись на поезд и езжай!
—  Мне нужен бесплатный билет.
—  А где ж твои деньги? Говорил мне, что их у тебя много.
—  Были, да сплыли, приятель! Что делать...
Потом я узнаю: Рамазан, разыскав своих земляков-студентов, угощал их несколько дней, приглашая то в ресторан, то в чайхану на плов. Всласть погуляв за чужой счет, они весело посмеялись над простачком Рамазаном. А теперь Рамазан пытается деньги на дорогу выклянчить у меня.
Приехав поступать в институт, Рамазан отправляется домой так же неожиданно, как появился.
—  Пора, думаю, возвращаться домой, приятель!
—  Только честно, езжай и не тешь себя надеждой.
—  Можешь ждать меня следующим летом! Вот каков наш Рамазан!
Так уж жизнь человеческая устроена: по словам одной песни, «после радостей — неприятности по теории вероятности». А уж если человеку не повезет — начинается прямо-таки полоса невезения. Видно, в тот раз, когда похвастался я Ташу Рамазановой судимостью, эти слова ангелы благословили, напророчил — посадили Рамазана...
На следующий год он, как и обещал, снова появился со своим неизменным чемоданом и сеткой, полной яблок. Подарил Малике (я женился, мы теперь жили в своей квартире) шкуру степной лисы, которую сам, сказал, подстрелил на охоте,— прошлогоднее обещание,— пожил у нас два дня и, ничего не объясняя, взяв чемодан в руки, ушел неизвестно куда. Мы и не волновались, такое с ним и раньше бывало. Но спустя три или четыре дня после его исчезновения мне прислали повестку из милиции.
Я сразу понял, что это связано с Рамазаном: так уж, видно, мне с моей мягкосердечностью и всепрощенчеством на роду написано терпеть и страдать из-за его поступков. Встретил меня неожиданно грубым окриком рыжеватый следователь с синими глазами.
—  Вас придется арестовать! Доигрались, голубчик!
У меня аж в глазах потемнело. Всего несколько месяцев назад я, закончив институт, устроился на работу в редакцию газеты. Прошлым летом женился, сейчас мы ждем ребенка (жена хочет девочку, а мне, честно сказать, хочется пацана) — и вот, в такой момент попасть в милицию? За что? Что могло случиться?
Следователь ознакомил меня с делом.
Оказывается, пять дней назад Хайдаров Рамазан был задержан в поезде «Ташкент — Новосибирск» с тремя чемоданами яблок и гранат и двумя коробками винограда. Тоже небось доказывал: «Хочется мне, приятель, разок съездить в Барнаул. Погулять, повидаться с друзьями. Соскучился я по местам, где служил». Садились в вагон двое, утверждал проводник. А когда зашли в купе с понятыми, почему-то второго не оказалось в вагоне. И вот, по предварительным показаниям, скрывшимся «главарем»-спекулянтом оказался я.
—  Кто вам мог наговорить такую чушь?! Докажите! — возмутился я, прочитав протокол следствия.
—  Ваш приятель, Хайдаров, признался! Проклятый Рамазан! Значит, сам попался в ловушку и меня решил подставить? Трусливый спекулянт!
—  Пригласите его сюда немедленно! Хочу поговорить с ним с глазу на глаз! Прошу устроить очную ставку.— Возмущению  моему  не  было  предела.  Порывшись, я поспешно вытащил из кармана служебное удостоверение сотрудника редакции и бросил на стол следователю.— Можете удостовериться,  никакого отношения я к этому делу не имею...
Следователь без особого энтузиазма пробежал глазами мой документ, сунул его мне обратно и спросил, испытующе глядя в глаза:
—  Приятель ваш и раньше занимался спекуляцией? Наверное, никогда я не прощу себе те слова, что
выкрикнул тогда сгоряча.
—  Может, и занимался, откуда мне знать?! Никакой он мне не друг, а просто знакомый, земляк!
—  Ах,  вот как? А он назвал вас своим другом, близким другом. Если я его сейчас приведу, сможете вы ему повторить то, что вы сейчас сказали?..
Я промолчал.
—  Хорошо, вы свободны,— сказал следователь ледяным голосом и, расписавшись в повестке, протянул мне.— Не  смогли бы вы известить  его  родных,  что в следующую пятницу суд? Кстати, про вас он ничего плохого не говорил. Сказал, что вы его приятель и что две ночи он ночевал у вас! И все!
Я, разинув рот, смотрел на следователя.
За два дня до суда приехали родные Рамазана — отец и брат, работавший в совхозе шофером. На отце был пахнущий нафталином пиджак, который украшали боевые медали.
И каждому встречному отец Рамазана твердил одно и то же:
— Сбежал он со свадьбы. Не любит он, видать, дочь дяди. Как только речь заходит о его женитьбе, под предлогом поступления в институт отправляется в Ташкент. И так каждый год с тех пор, как возвратился из армии. А тут еще мать тяжело больна, только и причитает: «Да неужто я так и умру, не погуляв на свадьбе сына!» Что он мог натворить?! Такой тихий, мухи не обидит.
А брат упрямо повторял:
—  Да вы сами избаловали его, отец! Надо    было связать ему руки и ноги арканом и насильно сыграть свадьбу. Чего ему, подлецу, не хватало, так нас опозорил!
Отец вдруг начинал сетовать на меня:
—  И ты, голубчик, хорош, ведь образованный человек, умный, остановил бы своего несмышленого друга! И откуда только беда пришла...
Да и суд над Рамазаном был похож на него самого — ну просто смех! Судья, женщина средних лет в очках, двадцать лет проработавшая в суде, не могла припомнить такого необычного судебного заседания и тем более — такого странного обвиняемого. И чем больше на протяжении всего заседания она пыталась смягчить наказание (учитывая заслуги отца, сидевшего в зале в первом ряду, справку о состоянии здоровья матери и положительные характеристики самого Рамазана), тем больше сам обвиняемый врал и запутывал дело. Рамазан скорее был похож не на обвиняемого, а на циркового шута, прикидывавшегося дурачком. И вид у него был в самом деле шутовской — наголо остриженная голова, яркая пестрая рубаха с широким отложным воротником, как будто он нарочно, для смеха, и оделся так, и постригся наголо. Он паясничал, словно все, происходящее здесь, к нему не относится, будто он пришел сюда просто так, повеселить собравшуюся публику. Когда задавали вопрос, он удивленно хлопал глазами, оглядывая каждого сидящего в зале, и затем, глядя в потолок, ляпал такое, что судья, сняв очки, то удивленно таращила глаза, то пожимала плечами, то хваталась за голову. Рамазан же, смущенно улыбаясь, подмигивал мне. То ли ему надоело следствие, то ли его сбили с толку наставления опытных дружков, сидевших с ним в камере предварительного заключения, словом, было ясно, что он совсем одурел и устал.
—  Обвиняемый Хайдаров  Рамазан, вы и раньше занимались такими делами? — спрашивал  судья.
—  Я, Хайдаров Рамазан, родился в 1950 году в Байсунском районе. После...
—  Обвиняемый Хайдаров, я не спрашиваю вас, когда вы родились. Я спрашиваю, занимались ли вы    и раньше спекуляцией?
—  После окончания средней школы нес службу в рядах Советской Армии. Потом...
—  Потом,    потом...— злилась    судья.— Хайдаров!.. Мы знаем вашу биографию, вот здесь все про вас написано. Вы нам ответьте: занимались ли вы и раньше этим делом?
—  Каким делом?
—  Ух-х! Спекуляцией!
—  Не-ет... А, занимался, занимался.
—  Вот те на! На предварительном следствии вы утверждали, что никогда прежде не занимались спекуляцией?
—  Вообще-то не занимался.
—  А что вы мне ответили минуту назад?
—  Если я скажу: не занимался, вы мне поверите?
—  Ух-х! Скажите, кто ваш сообщник?
—  Сообщник, сообщник... не знаю... У меня не было
никакого сообщника.
—  Как же вы один смогли внести в вагон столько багажа? Может, кто-нибудь помогал вам?
—  Никто не помогал, мы сами... то есть я сам все внес! Что, разве трудно поднять один чемодан? Да и было-то у меня всего четыре или пять килограммов яблок.
— Послушайте, Хайдаров, вас задержали с тремя чемоданами и двумя коробками, не так ли? Если вы утверждаете, что у вас был один чемодан, тогда остальные вещи чьи же?
—  Итак, они к вам никакого отношения не имеют. Ваш сообщник или незнакомец, заметив, что за ним следят, бросил все вам и убежал? Так, что ли, Хайдаров?
—  Так... Нет-нет, все вещи мои!
—  Обвиняемый Хайдаров! Соберитесь с мыслями, не спешите. Может, вы себя плохо чувствуете? Может, у вас голова болит? Тогда мы прервем судебное заседание!
—  Зачем? Я здоровый...
—  Тогда отвечайте: куда вы направлялись с яблоками, коробками винограда и гранат? Что собирались с ними делать?
—  Я ехал в Барнаул, туда, где служил в армии. Отличные места!.. Навестить своих друзей хотел. У меня их там много.
—  Выходит, все эти коробки вы везли своим друзьям?
—  Нет, что вы, я им прихватил четыре килограмма яблок и все, чтоб с пустыми руками не ехать.
—  А виноград и гранаты? Вы их собирались там продать?
—  Зачем продавать? Ведь он... Знаете, я в Барнаул...
—  Барнаул, Барнаул!.. А яблоки у вас откуда?
—  Что значит откуда? Из моего сада. Приезжайте к нам осенью,   увидите,   сколько яблок в саду,   даже земля вся усыпана ими.
—  И стоило оттуда тащить с собой яблоки? Для подарка могли спокойно купить в Ташкенте.
—  Здешние яблоки не годятся, они с горьковатым привкусом. А у нас такие яблоки, мы их так и зовем «байсунские», совсем иной вкус и запах. В других краях не растут такие. С виду-то они некрупные, но сладкие и сочные, попробуйте...
—  Хорошо, хорошо, Хайдаров, потом попробуем...
—  Отличные,  однако, яблоки. Нынче и сорта пошли какие-то невкусные. Всякое прививают деревьям, что-то с чем-то скрещивают, а толку мало. Только у нас остались яблони нетронутые. Я-то сам яблок не люблю. Съем одно и достаточно. Мутит меня от них.
—  Стало быть, яблоки из вашего сада, вы везли их из дома?
—  Если не верите, вон — отец сидит, брат и друзья сидят,— спросите! Сад у нас большой! Или мне принести справку на четыре килограмма яблок?..
—  Хорошо, допустим, мы вам верим. Итак, вы, прихватив с собой из дома четыре килограмма этих, как вы назвали, байсунских яблок, отправились в Барнаул навестить своих друзей, с которыми вместе служили. С одним чемоданом. Так, кажется?.. Тогда встает резонный вопрос: чьи остальные коробки с виноградом и гранатами?
—  Акаджан, поймите, мы хотим помочь вам. Хорошенько подумайте и скажите правду. Ведь решается ваша судьба!
—  Ападжан, простите меня на этот раз! Больше не буду!
—  Я вам не апа!
—  Ну, вы же сами обратились ко мне «акаджан», как же мне на это отвечать? Ни имени-отчества, ни фамилии вашей я не знаю...
—  Не обязательно знать мою фамилию. Я для вас гражданин судья!
—  Я тогда тоже гражданин!..
—  Вы теперь обвиняемый!  Раз виноваты!
—  Я... виноват? Виноват, простите... Судья, закрыв глаза, схватилась за голову.
Я сидел в зале и ничего не понимал. Казалось, все это происходит во сне. Разве наяву возможно такое!
Огласили приговор. Признанный виновным в спекуляции, Хайдаров Рамазан был приговорен к одному году лишения свободы.
Рамазан стоял, слегка склонив голову и пряча глаза. Услышав приговор, он поднял голову и, посмотрев в зал, как-то странно улыбнулся. Улыбнулся, будто его отправляли не в тюрьму, а в кругосветное путешествие.
После суда, когда все его родные и друзья, ожидая чуда (сейчас выйдут, скажут: «Извините, мы пошутили. Рамазан невиновен»,— и освободят), собрались во дворе под деревом, я вдруг увидел Таша. Он шел по двору в сопровождении лейтенанта милиции.
—  Что такое? — спросил он встревоженно, тоже заметив меня.
—  Опять он...— ответил я многозначительно.
— Того, да?! —Большим пальцем Таш    провел   у горла, как бы спрашивая:  «Кого-нибудь    прирезал?..»
—  Почти,— сказал я. Не было настроения разговаривать с ним.
Таш понимающе кивнул: «Да, силен, брат, признаю!» и ушел под конвоем милиционера. Кто знает, может, не желая отстать от Рамазана, он и в четвертый раз что-нибудь натворил.
Но тут меня окликнул до боли знакомый голос.
—  Эй,    стихи   твои   прочитал — газеты   нам   тут дают!
Это был Рамазан. Руки за спиной, шагал он к «черному ворону» в сопровождении охраны, и его глаза светились радостью: «Прочитал твои стихи!..»
«Вот черт, — подумал я.— И что тебе до моих стихов, лучше бы о себе подумал!» Но эгоизм пересилил: «Надо же, даже там нашел время прочесть мои стихи!..»
Глядя вслед уезжающей машине, я почему-то вспомнил песню, которую любил напевать Рамазан: «Будь счастливой, моя Зухрахон, коль тебя разлучат со мной...»
—  Твой друг — круглый дурак,— сказал мне коллега-журналист,   присутствовавший   вместе со мной   на суде, когда мы возвращались домой.— Сам себя усадил за решетку. Ну, прямо чеховский «злоумышленник». А я читал когда-то — и не верил, что такие люди бывают в жизни...
Весь вечер я прождал у себя отца и брата Рамазана: вероятно, они обиделись на меня или, расстроенные приговором, сразу уехали в Байсун. Словом, они ко мне не пришли.
Прошло полгода с тех пор, а у меня кошки на сердце скребли — хожу или сижу, на работе нахожусь или дома — грызет меня что-то внутри: не выручил друга!.. Злюсь на себя. Ругаю Рамазана. Ругаю, а самому хочется его увидеть. Чувствую себя виноватым перед ним. Верно, он мне надоедал. Из-за него я попадал в разные истории. Может, он плут, мошенник и спекулянт, но все равно он мне друг! А теперь сидит в тюрьме... И даже не знаю, как он там. За это время я получил от него три письма, точнее три записки. В каждой из них было всего одно только слово: «Чантриморэ!..» И все!
«Чантриморэ!» — значит, все в порядке.
Чантриморэ... Каламакаторэ... Шады-глухой... Сказки нашего детства... Радость и веселье. Жил Шады-глухой возле нашей школы. Когда бы ни повстречался, всегда улыбается. Мы, мальчишки, часто дразнили его (все равно не слышит!), а он улыбается. Круглый год он ходил, закутав шею теплым платком и натянув на голову ушанку. Вечерами он усаживался на супа возле своей калитки и, закрыв глаза, покачивался из стороны в сторону, словно в такт мелодии, которую себе напевал. Временами, как бы очнувшись, кричал вслед кому-нибудь из прохожих: «Чантриморэ!» — и, если ему отвечали тем же, он выкрикивал: «Каламакаторэ!»
Дом его стоял в конце узкой, с покосившимися дува- лами улочки. Холодными зимними днями, когда ударяли сухие морозы, мы с мальчишками заливали эту улочку водой, превращая ее в сплошной каток, а сами поджидали, спрятавшись за дувалом, возвращения Шады-глухо- го с работы. Он, не торопясь, шел домой, не глядя себе под ноги, ступал на скользкое зеркало льда и в тот же миг, поскользнувшись, летел вверх тормашками. Ушанка слетала с его головы, а сам он подкатывался прямо к своей калитке. Из-за забора доносились наши радостные крики: «Чантриморэ!.. Каламакаторэ!..» Шады-глухой с трудом вставал на ноги, смешно переваливаясь с боку на бок, возвращался за своей ушанкой. Потом, смешно тараща глаза, грозил нам пальцем и уходил домой. Спустя какое-то время он появлялся, наполнив полы своего халата яблоками и, выложив их горкой прямо посреди улочки на снегу, снова исчезал за калиткой. Мы, осторожно оглядываясь, по одному подкрадывались к этой кучке н, схватив каждый по яблоку, разбегались в стороны с криками «Чантриморэ!» А Шады-глухой, высунувшись из калитки, вторил нам вслед: «Каламакаторэ!»
И каждую зиму было так. Всякий раз мы заливали каток, Шады-глухой, зная об этом, неизменно растягивался на скользком льду; вставая, грозил нам пальцем, а потом угощал яблоками из своего сада. И это повторялось каждую зиму! Мы знали, что у него нет детей и что живет он вдвоем с женой в этом доме с большим яблоневым садом...
Но вот как-то раз на работе у меня зазвонил телефон н чей-то голос попросил спуститься вниз. «Кто это? — спросил я раздраженно и в ответ услышал волнующее, знакомое: «Чантриморэ!» Сердце заколотилось у меня в груди. Вернулся! Слава богу! Но каким образом? Когда?
Быстро спустился — напротив редакции, на противоположной стороне улицы, стоит улыбается Рамазан. Он слегка изменился. Глаза ввалились, лицо осунулось. Вид небрежный — брюки и рубашка мятые.
— Ну?! — сказал я взволнованно.
— Вот, приехал.
— Как? Отпустили? Досрочно? Вроде срок еще не вышел?..
— Бежал я, приятель. Тебя захотелось увидеть,— раскрыв объятья, он пошел ко мне навстречу.
— Бежал?..— Честно сказать, я поверил: чего только не дождешься от Рамазана! Поверил и попятился назад.— Убирайся с моих глаз! — закричал я на него.— Видеть тебя не хочу! Оставь, пожалуйста, меня в покое!..
— И это ты так встречаешь друга, вырвавшегося из-за решетки?
Выяснилось: дело пересмотрели и дали год условно с отбыванием обязательной трудовой повинности. До истечения срока он должен был работать на кирпичном заводе, что находился за городом.
— Оправдали меня, приятель, оправдали,— все повторял он радостно.— Да и не виноват я вовсе.
— Как это ты не виноват? Ты хочешь сказать, что тебя ни за что посадили? Объясни, пожалуйста. Безвинных не сажают!
— Но меня же посадили?.. Эх, послушал бы ты — там ни у кого из них и капли вины нет. Но получается, что есть — раз сидят. Вот возьмем, к примеру, меня. Вроде, бы но виноват, а осудили. В этом-то вся штука. — Рамазан высыпал на ладонь щепотку наса и ловко закинул под язык. Он здорово изменился не только внешне — как-то посерьезнел, раньше я этого за ним не замечал. Выплюнув табак, он облегченно вздохнул и, махнув рукой, сказал: — Да что с тобой говорить, все равно бесполезно. Ведь не поверишь. Потом, как-нибудь, я тебе обо всем расскажу. Но ты все же прав: невиновных людей не сажают. Вина!.. У кого ее нет, приятель? Вот эти, что с важным видом ходят вокруг нас, думаешь, чистенькие?
Рамазан в тот день заночевал у меня, а наутро отправился на работу. Работал укладчиком: надо складывать штабелями кирпичи — устаешь, кожа на ладонях покрывается волдырями, лопается. Раз в месяц ему полагался отгул. В день отдыха он приезжал в город, по старой привычке гулял, пока не проматывал всех денег и, как всегда, на обратную дорогу выпрашивал у меня.
Все тот же — наш Рамазан!
Через нолгода истек его срок. В тот же день, купив в Байсун на вечерний поезд билет, он появился у меня. Приглашай всех своих друзей!
- Что это ты еще хочешь выкинуть?
- Давай на прощание посидим в регистране! Я угощаю!
Отпросившись пораньше с работы, я с четырьмя своими друзьями отправился в ресторан «Зеравшан», где Рамазан уже ждал нас. Он сидел улыбаясь за длинным широким столом, уставленным разными яствами, а увидев нас, присвистнул с искренней обидой:
И это все твои друзья? Бедняга! Ну и скупец же ты! Не бойся, у меня карман большой!
В тот вечер мы хорошо погуляли. И больше всех веселился Рамазан. Как только заиграл оркестр, он выбежал на середину зала и отплясывал до изнеможения. Да и танец его был похож на него самого: он то шлепал себя по коленям, отстукивая цыганочку; то шел по кругу в быстрой лезгинке; то, подбоченясь, тряс плечами, выкрикивал что-то, вопил, скакал, корчил рожи, прыгал, улыбался, хмурился, приглашал по очереди на танец сидевших за другими столиками девушек, и они, ничуть не смущаясь, выходили отплясывать с ним; Рамазан кружил вокруг девушки, гоготал, рыдал, пугал, умолял, серьезнел, печалился, радовался... Аплодисменты, смех, радостные крики...
Взгляды всех в ресторане были прикованы к Рамазану. Сегодня был его праздник, его торжество: забылись вчерашние печали, он снова в родной стихии, опять тот же неунывающий, веселый, простодушный Рамазан.
Выйдя из ресторана и простившись с друзьями, я поехал на вокзал проводить Рамазана. До отхода поезда еще было время, нам хотелось пить, и Рамазан, под этим предлогом, снова затащил меня в ресторан на вокзале. Сам он уже изрядно выпил в тот вечер. И вдруг стал изливать мне душу.
— Я тебе все скажу, слышишь... Все!.. Только не поверишь ведь, приятель. Знаю я, не поверишь! А жаль! Хоть на этот раз поверь!
Вот что он мне рассказал. В тот злосчастный день Рамазан действительно собрался ехать в Барнаул. В ожидании поезда решил пообедать в ресторане. За столиком познакомился с пожилым человеком, как оказалось, его попутчиком. Потом Рамазан помог своему новому знакомому поднести вещи к вагону — тот злополучный чемодан и несколько коробок. Перед самым отправлением поезда к ним в купе заглянули двое мужчин. Почувст-вовав, что за ним следят, сосед по купе стал слезно умолять Рамазана выручить его и признать часть вещей своими. «Пронесет, поделимся выручкой. Меня уже знают, поймают, не миновать мне тюрьмы. А у меня жена, маленькие дети. Вы молоды, вам простят». Простачок, доб-рая душа Рамазан согласился, поверил пожилому человеку. И тут его окружили милиционеры. «Да, это мой багаж, ответил он в замешательстве.— Все мое!» Оглянулся — а того мужика и след простыл, исчез, как в воду канул.
— Ну вот, я же вижу, что ты мне не веришь. Я так и знал,— говорит Рамазан разочарованно и, махнув рукой, добавляет: — Никто не верит.
— Почему всего этого ты не рассказал на суде?
— Говорил я на следствии, тысячу раз повторял. А следователь и слушать не хотел. Не верил. А что поделаешь, коль попался в руки с поличным? Попался — отвечай. Ведь все равно не отпустят, пожурив и похлопав по плечу? Да и следствие это и предварилка — до чертиков мне надоели. А, думаю, будь что будет!
Ну, дурак! Послушаться какого-то подлеца, мошенника... И надо быть таким идиотом? Да я бы, хоть убей, не поверил ему...
— А я вот поверил, дружище, что теперь делать? Сказал, что у него семеро детей, и все девочки. И что трое уже взрослые, и пора выдавать замуж, а он работает сторожем на заводе, и денег на содержание семьи не хватает, да еще жаловался на больную печень. Поглядел бы ты на него тогда, тоже бы поверил.
— Ну и получил награду за доверие! Н тебе тоже надо было дать деру. Бросить все и бежать. Или уж сказать сразу, что эти вещи не твои. Голова ты, голова! Пусть бы все конфисковали. Тебе-то что!
— Тогда бы его поймали! Я же обещал его выручить. Это было бы нечестно с моей стороны.
— Ух-х! — я даже завыл.— Да пусть бы его поймали и посадили за решетку! Поделом бы ему! Нет, ей-богу, ты ненормальный, слово он, видите ли, дал! Сироток пожалел — кто их, бедненьких, замуж выдаст!.. А что это был отъявленный негодяй, спекулянт высшей марки — тебе и невдомек! Они все такие жалкие...
— Это вам видней, писателям. Вы на язык остры, находчивы. Как не верить, когда убеленный сединами человек слезно умоляет помочь? Да, ладно, приятель, что теперь горевать — что было, то прошло и быльем поросло. На мир я и через решетку посмотрел, не повредило...
Обхватив руками голову, Разаман сидел за столом и задумчиво смотрел в окно. Тихий, скромный. «Могут не нравиться его поступки, с ним можно во многом не соглашаться, но не любить его нельзя!» — подумал я.
А он, подмигнув мне, вдруг сказал:
— Сейчас подойдет новосибирский, может, махнуть мне в Барнаул, а?
— Клянусь! — сказал я сердито.— Не быть мне мужчиной, если не сдам тебя самолично в милицию! Хватит морочить голову!..— Тут я взглянул на него пристальней: на лице у него было прежнее беспечное выражение, словно ничто и ничему его так и не научило. Я вдруг почувствовал, что устал и волноваться, и возмущаться.— А, ладно!..— сказал я,— Езжай, куда хочешь! Только здесь больше не появляйся!..
Рамазан поднялся — и ушел. Когда поезд тронулся, сквозь перестук колес до меня донеслось знакомое: «Ч а н т р и м о р э - э!..» Ответ застрял у меня в горле.
Поезд уже не остановить. Ни мне, ни Рамазану. Уехал Рамазан и теперь действительно не вернется!
И вдруг люди вокруг меня и весь шумный город показались мне серыми и скучными.
Рамазан в самом деле больше не появлялся. Я слышал от земляков, что живет он в Байсуне, женился на дочерн дяди (мать, видно, уже поправилась). Построил себе дом и, поговаривают, собирается отметить рождение сына.
Прошлой осенью я был в Байсуне, ездил навестить родных. Возвращаясь с приятелем из гостей, мы проходили мимо базара. Приятель толкнул меня в бок.
— Узнаешь своего старого друга?..
Рамазан! Он стоял, засучив рукава, за прилавком перед полным ящиком яблок и громко зазывал прохожих. Червячок у меня в душе закопошился: «Не случайно его тогда осудили...» И тут же оборвал себя: «Что поделаешь, нужно кормить семью, каждый крутится, как может».
— Говорят, нынче в Барнауле яблоки не уродились, не лучше ли туда поехать продавать,—сказал я, подойдя к нему сбоку.
— О-о! Кого я внжу! — Лицо его засветилось улыбкой,— Я уж подумывал так поступить, да не было советчиков. А урожай у нас хорош — вся земля яблоками усыпана. Как говорится, яблоку негде упасть. Скоту скормить — душа болит. Не пропадать же добру,— Рамазан выбрал из кучи два крупных яблока и протянул нам с приятелем.— Попробуйте, таких и в райских садах не сыщете!
Мы немного постояли, поболтали о том о сем. Между разговором он все продолжал зазывать прохожих, наполняя их сумки, карманы, а мальчишкам просто клал за пазуху.
А почему ты денег не берешь за яблоки? — поинтересовался я.
— Родственник наш, неудобно.
— А та?
— А та знакомая, соседка...
— Если тебе действительно некуда их девать, что ж не сдашь государству?..
— А что, я ему должен? Дешево покупают!
— Ты же все равно даром отдаешь? У тебя же в Байсуне чужих нет?
- Есть! — улыбнулся Рамазан.— Вот ты, например. Человек городской, .ненашенский!
Вечером он принес к нам домой целую сетку отборных яблок.
- Какой-никакой, а ты все ж поэт. Неприлично тебе, думаю, ходить по улице с авоськой, авторитет твой испортится...
«Авторитет испортится!» Это только Рамазан так может сказать!
Вот вам и Ра-ма-зан!
...Рамазан, друг, приятель, вот. но мере сил, я постарался рассказать о тебе. Не принимай близко к сердцу, если я где-то хватил лишку. Но что поделаешь, таково писательское ремесло, нельзя иначе.
Если тебя интересует моя жизнь, то живу я по-преж- нему — размеренно, спокойно. (По-моему,- даже слишком!) Я не ною, не плачусь! Всего у меня хватает! И все же чувствую,— чего-то недостает! Может, больших забот, беспокойства или чего-нибудь такого, что не оставит человека равнодушным... Я не удовлетворен собой, своими делами. Все, что написал — мне кажется мелким, ненужным, незначительным. Придя па работу, ожидаешь какого-то чуда, и дома ждешь, и все напрасно!
Эти стенания не жалобы, Рамазан, а исповедь души!
Вчера ночью меня разбудил чей-то кашель. Я долго ворочался в постели, не в Силах заснуть — за стеной слышался сильный, глухой кашель, звук такой, будто вбивают гвоздь в бетонную стену. «Не дочь ли?» — подумалось мне. Сон совсем пропал. Проснулась жена и, встав, пошла проведать дочь, которая спала в соседней комнате. Возвратившись, успокоила: «За стеной соседский ребенок плачет!» И я заснул.
Почему так, Рамазан?
На прошлой неделе в полночь зазвонил телефон. Звонили из Байсуна. Оказалось, у моего земляка, живущего в Ташкенте, умер дядя, родные просили передать ему, что утром похороны. «Извините за беспокойство в столь поздний час, но уж не откажите в помощи!» И еще тысячу извинений за причиненное беспокойство, с пожеланием всяческих благ. С работы я возвратился усталым, время было позднее, и я решил про себя: «Племянник живет на окраине города. Похороны дяди утром. Что я сейчас поеду к нему, что утром позвоню на работу — все равно на панихиду не успевает». Ясно, что не успевает, но...
Вот так, дома у меня стоит телефон! Мне часто звонят, просят о чем-нибудь. Почему так, Рамазан? Как бы ты поступил на моем месте?
Один из моих друзей, присутствовавший на твоем суде, как-то спросил меня: «Как поживает твой приятель-чудак, который сам себя засадил за решетку? Чем он сейчас занимается?»
А разве ты был чудаком, Рамазан? И сейчас тоже не изменился? Ты не меняешься, я знаю. Но почему изменился я? Почему я стал таким? Почему я посмеивался над тобой? Почему так и не сфотографировался с тобой, «не запечатлелся на портрете»? Будь у меня такой снимок, я бы повесил его на самом видном месте, чтобы временами он напоминал мне, как ты любишь говорить, о наших «фозах»...
Утром в субботу лень рано вставать, долго валяюсь в постели — это результат недельной бестолковой и бесполезной гонки, всяких дел. Лежу неподвижно, оцепенелый, в ожидании какого-то чуда... Вот сейчас ты ворвешься в комнату. Неожиданно. Шумный, полный забот п тревог. Привезешь с собой яблок из своего сада. «Чантриморэ!»—скажешь ты, раскрыв объятья. «Каламакаторэ!» — отвечу я.
Что означают эти слова, Рамазан? Из какого они языка н в чем их смысл? Я не знаю, и ты тоже. Спросить бы у Шады-глухого, но его уже нет — умер в прошлом году. Что-то случилось с головой. Это после контузии. В войну получил.
Никого и ничего после него не осталось — ни детей, ни наследства. Остались только эти слова: «Чантриморэ! Каламакаторэ!»
Что они означают?
Мне кажется, это могли бы понять только мы двое — ты да я.
1982

Перевод К. Хакимова

 

Просмотров: 2978

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить