Сухбат Афлатуни. Наверх! (рассказ)

Категория: Русскоязычная проза Узбекистана Опубликовано: 05.03.2018

Утро в девятиэтажке.
Обычное утро в самой обычной девятиэтажке. На первом этаже пахнет жареным луком, открывается дверь, дети уходят в школу. Прощаются, топают вниз, дверь закрывается, запах лука остается.
На пятом этаже оживает железная дверь, выходит Сухроб-акя. Белая рубашка, черный галстук, запах дезодоранта. Очень похож на начальника, для полного сходства только чего-то не хватает. «Та-а-ак!», – говорит Сухроб-акя. Вот теперь, после этого «та-а-ак!», он уже совершенно начальник, даже муха, ползущая по дверце лифта, останавливается и поглядывает на него с почтением. А, может, просто его белой рубашкой заинтересовалась, кто ее знает?
«Кисочки! Кисочки! Мои кисочки!», открывается дверь на восьмом, и две кошки, вернувшиеся со своих ночных гастролей, ракетами залетают внутрь. Выглядывает седая голова в очках, присматривается, втягивается обратно, тарахтит замок, звякает цепочка.
На втором этаже начинается уборка. Машхура-хон, двадцать два года, ведро, тряпка, ручьи по ступенькам. «А, убираемся? Субботник делаем?», спускается с третьего Рыхсыбой-акя, он же «Шпион-Иваныч». «Правильно, – останавливается над Машхурой. – Молодец. А воды зачем столько? Как какой? Да вот, которая в ведре плавает. Воду экономить надо. Вода – наше богатство. Аш-два-о! Всему вас, так сказать, учить приходится!» Машхура-хон смотрит ему вслед, отжимает тряпку, вздыхает.
В этот момент на седьмом этаже происходит борьба: пухлый мужской палец борется с кнопкой вызова лифта. Давит на нее, теребит, постукивает, скребет ногтем. Кнопка горит нежным рубиновым светом, лифт не шелохнется. Палец наносит еще несколько ударов и исчезает. Появляется кулак и бьет по красному огоньку. «Мама! Мама, лифт опять не работает! – Олим-акя дует на отбитый кулак. – Позвоните вашему лифтеру!» «Почему это он мой? – появляется Бриллиант Садыковна в махровом халате. – Весь подъезд на лифте катается – а как звонить лифтеру… Сам вот возьми один раз и набери номер как мужчина… Э, это что такое? Опять синюю рубашку надел? Влюбился в нее, что ли? Целую неделю одну рубашку таскает, видел бы это твой покойный отец! Тридцать пять лет, а до сих пор – ни кандидат наук, ни внуков мне на старость лет не обеспечил, и все – в одной и той же рубашке!» «Мама, – Олим-акя складывает ладони и поднимает брови. – Я вас прошу… Нас сейчас весь подъезд слушает…»
«А, Олим-акя! – спускается сверху Сухроб-акя, – добрый день, добрый день! Бриллиант-опа, как здоровье, как успехи?» «Какие успехи… – отмахивается Бриллиант Садыковна. – Давление, радикулит, сын никак не защитится, а тут еще лифт не работает». «Да, – кивает Сухроб-акя, – лифт – это проблема. Помните, как Марлен-акя застрял?» «Какой Марлен-акя? Из двадцать седьмой, что ли?» «Как раз под Новый год. Лифтеров нет, гуляют, так весь праздник, бедный, и просидел. Только первого января на свободу вышел». «А, ничего, ему полезно было, – говорит Бриллиант Садыковна. – Хоть один праздник не напился. Теперь, говорят, вообще пить бросил… (Олиму, вполголоса: «Вернись, говорю, домой, перемени рубашку»). А помните, как Кадыржон с Машхурой, Малики-опы внучкой, в лифте вдвоем застряли? Два часа там провели, пришлось потом их поженить, чтобы в махалле разговоров не было…» «Они, кажется, и до этого встречались». «Встречаться – одно, а тут два часа в совершенно изолированном помещении. А вы знаете, какая сейчас молодежь! То-о-олько отвернешься – уже черт знает чем занимаются!.. Эх, ладно, пойду лифтеру звонить…»
Сухроб-акя прощается и спускается вниз, унося облако дезодоранта. «Заходите в гости! – кричит вслед Бриллиант Садыковна и тут же поворачивается к сыну. – Видел, как у него рубашка заправлена? Кто так заправляет рубашку, тот в жизни всего добьется. Вот, человек в милиции работает, машину купил, жену взял с двумя иностранными языками. А ты что? Десять лет одну кандидатскую пишешь-пишешь, да еще эту рубашку надел, в могилу меня вогнать мечтаешь, наверное!»
Сухроб-акя останавливается пролетом ниже. «Мама, – звучит сверху хрипловатый тенор, – мама, я опаздываю на работу!» «Лучше опоздать, чем появляться в таком позорном одеянии!»
Сухроб-акя спускается. На следующей лестничной площадке перед лифтом стоит нечеткая личность в шлепанцах и майке с надписью «Memento mori. Одежда для Вас и Вашей семьи».
«Не работает», – говорит Сухроб-акя, проходя мимо.
«Что? А… Спасибо».
Сухроб-акя спускается еще ниже, мужчина в майке остается, проводит пальцем по дверце лифта:
– Так, горячим майским утром началась эта история. Подъезд просыпался, подтягивался, чистил зубы, хлопал дверцами холодильников, брился, ругался, собирал детей в школу и сам собирался на работу и просто по делам. Ничего, как говорят в таких случаях, не предвещало испытаний, которые вскоре придется пережить нашему подъезду. Хотя нет, кое-то предвещало – лифт уже не работал…
Нажимает рубиновую кнопку.
Тишина.
– Вот, сами видите. Да, все началось с этой очередной поломки. Бриллиант Садыковна вызвала лифтера… Слышите?
Сверху доносится приятный женский бас: «Алло! Алло! Вы там все что – уснули, ли, а? Как это – «кто говорит»? Я говорю!»
– Пришел лифтер… Потом, когда уже все случилось, одни утверждали, что лифтер еле держался на ногах. Другие возражали, что он был трезв, а качался оттого что вдруг подул сильный ветер, небо потемнело и загремел гром. Третьи рассказывали, что никакого грома не было, да и лифтера не было, а вместо него пришел какой-то человек в кепке, надвинутой на глаза, постоял у лифта, пошевелил усами. И ушел, напевая с кавказским акцентом начало известной темы Людвига ван Бетховена «Так судьба стучится в дверь».   
Та-та-та там… Та-та-та та-а-ам!..
– И лифт заработал. И остаток дня жители и гости нашего подъезда ездили, радуясь, вверх-вниз… А может, и не радуясь – честно сказать, радоваться внутри лифта особенно нечему. Лампочка слабая, вот-вот погаснет. Кабинка качается, будто вот-вот упадет. Запах… своеобразный. Как тридцать лет назад нашу девятиэтажку сдали, так та же сама кабинка вверх-вниз и бегает. Правда, надписи внутри интересные – по ним всю историю нашего подъезда изучать можно. Например, «Рустам + Нигора = Л»: как в воду тот, кто писал, глядел, такая «Л» у них была, Ромео с Джульеттой от зависти бы умерли. Хотели пожениться, как только Рустам из армии вернется. А его в Афган отправили, ну и… не вернулся. Вот так. Уравнение в кабинке после этого, конечно, исправить бы надо было. «Нигора – Рустам = Л». Потому что Рустама у Нигоры отняли, а «Л» осталась. Сколько мы ее успокаивали, сколько объясняли, что жизнь продолжается, она еще молодая…
Отворачивается, скребет ногтем дверцу, пытаясь что-то счистить.
– Или другая историческая надпись. «Даша дура!» На видном месте. Вот эту надпись точно надо было исправить. В детстве она, конечно, не вундеркинд была. Мама ее, тетя Вера из шестнадцатой, еще кричала: «Дашка-а! Опять в дневнике «Лебединое озеро» принесла?!» Зато потом, когда Даша выросла – поехало: одна олимпийская победа, вторая. По телевизору показывают… Недавно в гости сюда приходила, она теперь в другом районе живет, мы с ней как раз вместе в лифте оказались. Я – и Даша. Или, как ее теперь официально – Дарья… И вот, значит, едем, разговариваем, о погоде, о детях. И тут она, как назло, эту надпись видит. Неудобно как – уважаемая женщина, спортсмен, фотографии везде, а тут про нее крупными буквами такие вещи. Я думал – все, обидится… А она, наоборот, так обрадовалась. Как будто, говорит, в детство вернулась! Сфотографировала эту надпись на свой мобильный, я еще дверь лифта держал, пока фотографировала...
Снова нажимает на кнопку. Красноватый свет от кнопки просвечивает через палец.
– Но я так, лирическое отступление… Короче, снова заработал лифт. Потом, конечно, говорили, что стал он как будто немножко по-другому ездить. Маршрут, конечно, тот же. Но вот как будто немного быстрее. А Шпион-Иваныч, Рыхсыбой-акя, то есть, говорил, что во время движения как будто шепот стал чей-то слышен. А он у нас все слышит и все про всех знает. Всю жизнь в отделе кадров проработал, давно уже на заслуженном отдыхе, но, в виде хобби, на каждого из соседей ведет личное дело… Со Шпион-Иваныча все на следующее утро и началось.

Утро в девятиэтажке.
На первом этаже пахнет жареным луком, открывается дверь, дети уходят в школу, прощаются, топают вниз, дверь закрывается, запах лука остается.
На пятом этаже выходит Сухроб-акя, рубашка, галстук, дезодорант. «Та-а-ак!». Муха, ползущая по дверце лифта, почтительно замирает.
«Кисочки! Кисочки! Мои кисочки!» Две кошки, Мария и Антуанетта, залетают в приоткрытую дверь.
Машхура-хон уже домыла до первого этажа, отжимает тряпку. Звук открывающегося лифта. Выходит Шпион-Иваныч: «А, убираемся? Субботник делаем? Молодец, заразительный пример подаешь. А тряпка почему такая дырявая, а? Да, вот эта самая! Следующий раз хорошую тряпку возьми, а не бракованную. Понятно? Эх, всему вас учить надо!» Выходит из подъезда. Машхура смотрит вслед, вздыхает, отжимает тряпку.
Звук открывающегося лифта. Машхура яростно трет плитку.
Из лифта выходит Шпион-Иваныч: «А, убираемся? Субботник делаем? Так держать! А море зачем такое разлила, а? На лодке прямо переплывать надо! Эх, всему вас учить надо! Из какой квартиры?.. Ладно, мне сейчас некогда» Выходит из подъезда.
Машхура медленно садится на мокрую ступеньку.
Машинально отжимает тряпку и прикладывает ко лбу.

На шум сбежался почти весь наш подъезд, и даже из соседних.
В середине толпы стоят два Шпион-Иваныча и размахивают паспортами. Каждый обвиняет другого в том, что тот, другой – двойник, заброшенный вражескими спецслужбами для того, чтобы похитить у него, настоящего Шпион-Иваныча, то есть, Рыхсыбоя-акя, секретные бумаги, секретные книги и секретные газеты.
– Та-ак, – говорит Сухроб-акя, сверяя оба паспорта. – Шпи… Рыхсыбой-акя!
Оба Шпион-Иваныча поворачиваются.
– Вы, когда новый паспорт получали, прежний государству отдали?
– Отдал!.. Отдал!.. – синхронно кивают Шпион-Иванычи.
– А может, теряли его когда? – Сухроб-акя старается говорить спокойно.
– Как можно! Я его постоянно ношу у сердца! – отвечают двойники, нежно поглаживая левый бок. 
– Непорядок получается, – качает головой Сухроб-акя. – Один паспорт на имя гражданина Рыхсыбоя Кулокова, 1937 года рождения, выдан в 1997 году. А вот этот, на имя того же самого гражданина – всего три года назад… Чей из них чей?
– Вот мой.
– Вот мой.
Тут все, наконец, замечают, что тот, который указал на паспорт, выданный в девяносто седьмом, выглядит как-то моложе. Конечно, Шпион-Иваныч лет уже двадцать как не менялся: все такой же маленький, лысенький и энергичный. Но, видимо, процессы старения незаметно шли даже в нашем законсервированном Шпион-Иваныче.
– А брата-близнеца, системы «Хасан-Хусан», у вас случайно, не имелось? – спрашивает Сухроб-акя того Шпион-Иваныча, который постарше. – Или младшего брата?
– У меня наличия брата вообще не имелось! Сплошные сестры.
Народ задумчиво молчит. Слышно, как у Олим-акя, не успевшего позавтракать, бурчит в животе.
– А какой сейчас год, амакя? – неожиданно спрашивает Олим-акя.
– Как какой? Девяносто седьмой, – отвечает Шпион-Иваныч, который помоложе. – Одна тысяча девятьсот девяносто седьмой. А ты сам кто такой? Что-то тебя не помню.
– Я Олим, Бриллиант-опы сын…
– Э, шутишь? Что я, Олима-студента не знаю, что ли! Худенький, как веточка. А у тебя вон живот и седина уже.
– Я не хочу вас обидеть, амакя, – Олим-акя слегка подбирает живот, – но сейчас две тысячи одиннадцатый…
– Какой-какой?
– Кажется, – обращается ко всем Олим-акя, – в нашем подъезде завелась машина времени.
– Вой, товба… – всплескивает руками Бриллиант Садыковна. – Только машины времени на нашу голову не хватало!
Слышно, как в подъезде раскрываются дверцы лифта.
Из подъезда выходит незнакомая девочка лет пяти.
Удивленно смотрит на собрание. Здоровается, тихо, с неуверенным поклоном.
– Ну вот! – показывает на нее Шпион-Иваныч-младший, – а вы говорите – две тысячи одиннадцатый… Это же Машхурочка, Малики-опы внучка!
К девочке медленно подходит наша Машхура-хон. Ставит ведро на асфальт и внимательно смотрит на нее.
– Да, – кивает головой, – это я… это я… это я…

Так в то утро в нашем подъезде стало два Шпион-Иваныча и две Машхуры-хон. Честно сказать, насчет Шпион-Иваныча никто особенно не радовался, нам и одного вполне хватало. С маленькой Машхурой тоже было непросто: все время плакала и звала маму, а как ей объяснишь, что мама ее уже два года – вот как выдала ее замуж, так вскоре благополучно в другой мир переселилась, пусть земля ей будет пухом, хорошая была женщина… Попробовали расспросить Машхуру, как она в наше время попала: оказалось, ездила на седьмой этаж, касу с пловом отвозить, мама послала, потом обратно села в лифт, и в 2011 год приехала. «Мама меня там, наверное, сейчас ждет!» «Не плачь, – говорим, – наверное, ты все-таки тогда к маме вернулась, раз потом выросла, школу кончила и замуж вышла и в соседней комнате сейчас лежишь, в себя придти никак не можешь». Там, в спальне, действительно, Машхура-хон, взрослая, плакала, тоже понять состояние можно. Вышла утром подъезд помыть, и вот помыла, называется.
Только поговорили, успокоились – ассалому алейкум! – открывается лифт и…

Вечер. Пахнет политым асфальтом. Возле подъезда Сухроб-акя и Кадыр, муж Машхуры, стучат нардами. 
– Что-то надо делать, акя, – бросает кубики Кадыр. – Пять-шесть… Сегодня еще три человека на лифте приехали. К Фарруху из пятнадцатой, к теть Зое, которая с кошками…
– Да, слышал. Три-два… Зоя-опа вообще ее конкретно пускать не хотела. Я ей говорю: «Посмотрите, это же вы, вы, только двадцать лет назад». А она: «Оставьте меня в покое, я одинокий пожилой человек!» Я говорю: «Ну вот, и не будете одинокой… Будете теперь в лице себя за собой ухаживать!»
– А она?
– Которая?
– Ну, настоящая Зоя-опа…
– Обе – настоящие, я документы проверил. Так ее и не пустила. Пусть, говорит, уезжает, откуда приехала... Три-три!
– Да, теперь та, молодая тетя Зоя, там на ступеньках сидит и ждет. Машхура ей лепешку отнесла…
– Какая из двух?
– Маленькая Машхура... Шесть-один. А может, правильно сделала Зоя-опа, что не пустила. Шпион-Иваныч пустил – вчера уже «скорая» приезжала, сердце.
– Подожди…
– Что?
– Слышишь? Лифт остановился.
Из подъезда выходит Марлен-акя с четвертого этажа.
Игроки вздыхают с облегчением.
Здоровается, садится рядом. Закуривает, роняет сигарету, ищет ее под скамейкой.
– А мы думали, это еще кто-то оттуда приехал, – говорит Олим-акя.
– Ну вот, в лужу упала! Не могу больше! – вылезает из-под скамейки Марлен-акя. – Послушайте только! Мало ему, что я ему выделил свой диван, отдал свой мобильный, сам, как ишак, старым пользуюсь…
– Вы это о своем госте? Три-пять…
– Так он еще на старуху мою начал заглядываться!
– Это психология, – замечает Сухроб-акя. – Вы же на нее тоже когда-то, наверное, заглядывались. А он – это вы. 
– Я ему говорю: посмотри, сколько вокруг молодых есть! Некоторые – даже с квартирами… Моя Фарида тебе в матери годится! Еще водку откуда-то притащил…
– Это все, все – психология. Вы же сами, пока не завязали… А он – это вы. 
– Сидит, понимаете, на моем диване и любезничает с моей законной супругой. А та уши развесила, супом его кормит. Я понимаю, что он – это я… Но я же его старше!
– Пять-пять…
– Сухроб-акя, – Кадыр берет кубики и нервно вертит в пальцах. – Вы же в паспортном столе работаете, сейчас начнется: прописка, мрописка, с этими людьми из лифта же надо что-то делать…
– Да, надо что-то делать! – присоединяется Марлен-акя.
– Ладно, – Сухроб-акя поправляет спортивные штаны и собирается уходить. – Что-то сегодня играть не хочется. И голова, как казан, гудит… Дома привет передавай.
– Сухроб-акя, завтра и к вам на лифте приехать могут! Уже к половине подъезда приехали. Думаете, раз вы в нашем подъезде недавно, не приедут? И к вам приедут.
– Когда приедут, тогда поговорим, – не оборачиваясь, отвечает Сухроб-акя.
Останавливается, замирает.
Скрежет открывающегося лифта...
Из лифта выходит человек в шлепанцах, майка, надпись «Memento mori, одежда для вас и вашей семьи».
– Красивая майка, правда? Брат подарил, его магазин. Могу дать телефон, если что.
Мимо, торопливо оглядываясь, проходит Сухроб-акя:
– Оперативная обстановка без изменений? Еще гости не приезжали?
– Пока тихо.
Сухроб-акя поднимается наверх, шаги стихают.
– На чем я остановился? Да, вот так к нам за какие-то три-четыре дня столько народу приехало. Кто-то из девяностых, но, в основном, из начала восьмидесятых. С ними пришлось, конечно, политинформацию провести. В ближайший супермаркет сводить. Что в очередь около каждого продукта вставать не надо, объяснить. В начале, когда гостей было еще мало и некоторые даже им радовались, Сухроб-акя предложил им экскурсию по городу организовать, чтобы они посмотрели новостройки, как у нас тут все поменялось. А потом они как из лифта полезли…
Спускается, выходит из подъезда, здоровается с Кадыром, идет дальше:
– Один раз лифт останавливается, а из него – восемь гостей! «Надо же, – кто-то смеется (конечно, тот, к кому еще не приезжали), – лифт – резиновый, что ли?» «Лифт, может, и резиновый, – кричит Бриллиант Садыковна, – а квартира у меня не резиновая! Мне одного сына-балбеса хватало, а теперь их у меня – четверо». «Ничего, – говорим, – Бриллиант-опа, скоро, может, матерью-героиней станете». А она: «Я вам сейчас такую… мать-героиню покажу!» И давай на нас, что она одна и в хокимиат звонит, по поводу этого безобразия, и подписи собирает, а мы только «ла-ла»…
Идет молча. Пробегают дети.
Женский голос: «Ра-а-но! Рано-о-у! Твой Сарвар из лифта опять моих детей в пионеры принимает! Спустись, скажи, чтобы глупостями не занимался!»
– Мы, конечно, тоже обращались. Первым делом, лифтера вызвали, чтобы все устранил. Без толку! Один лифтер пришел – посмотрел, другой… «Что вас не устраивает? Лифт работает! Можем только отключить». Мы даже собрание подъезда провели по этому вопросу – тайное, чтобы гости не узнали. Одни говорят – отключить, и точка!  Другие: «Подождите, может, эти люди, как на лифте приехали, так на нем обратно в прошлое и укатят; не надо им путь к отступлению отрезать!» Да, у многих такая гипотеза была, даже эксперимент устроили: посадили маленькую Машхуру на первом этаже в лифт, нажали на седьмой этаж, дверцы закрылись… На седьмом этаже другая часть наблюдателей расположилась. Ждем, что будет. Доедет – не доедет? Доехала… После этого уже большинство было за то, чтобы лифт отключить. Даже те, которые на верхних этажах – тоже согласились, так их эти двойники достали. Но пока лифтера дождались, еще человек шесть приехало, кто из восемьдесят третьего, один даже из семьдесят восьмого, хотя наша девятиэтажка тогда только строилась. Ладно, пришел, наконец, лифтер, поковырялся; сказал – отключил. А на следующее утро…
Раннее утро, комната. Стрекот сверчка. Под пологом из марли лежат Кадыр и Машхура. Кадыр мрачно разглядывает марлю.
– Я так не могу больше. Давай уедем. Поедем в горы, как люди. Пусть эти себе живут, как хотят. 
– А родителей – тоже в горы возьмем?
– И родителей. Они тоже – еле держатся. Слышала, как мать вчера ночью плакала?
– А этих – здесь оставить?
– Да, пусть тут сидят.
– А если они потом нас обратно не пустят?
– Как не пустят?
– Ну, вот когда вернемся, и не пустят. Места мало, им тоже тесно. Потом ходи, доказывай.
Кадыр уткнулся небритым подбородком в подушку:
– Сколько раз я думал о детстве… Так хотел туда вернуться! А теперь оно само ко мне… Поедемте, все-таки, в горы, а? Чимган, Бельдерсай, воздух, тишина…
– А вы знаете, сколько проживание обойдется?
– Мы в детстве всей семьей туда ездили, и ничего.
– Так это когда было!.. А наших гостей кормить, одевать на какие деньги, вы об этом подумали? Рано-опе с первого этажа повезло, к ней уже взрослая Рано-опа приехала, она ее сразу в кафе пристроила… 
– Что все «деньги, деньги»… Засыпаю: «деньги». Просыпаюсь: «деньги». Давай сами, просто уедем. – Придвигается к Машхуре. – В горы, куда хочешь… Только чтобы без этих, вдвоем.
– Ну что вы делаете… Жарко… И эти сейчас услышат, уже проснулись.
– Нет, спят еще. Всю ночь музыку слушали.
– Ну, не надо. Говорю вам, не спят.
– Все этот проклятый лифт… – Резко садится. – Слышите?
– Ну что?
– Опять зашумел!
– Вам показалось. Его вчера лифтер отключил…
– Значит, снова включили! – соскакивает, на ходу впрыгивает в одну штанину. – Или сам, собака, заработал! Слышите? Опять – к нам!
– Почему вы так думаете? Может, не к нам…
Кадыр выскакивает в коридор.
Из соседней комнате на него смотрят три Кадыра. Двое, подростки, играют на курпаче в карты. Один сидит на горшке. Маленькая Машхура просыпается и зевает.
Провозившись с замком, Кадыр выбегает в подъезд.
– Кадыр-акя! – слышен из квартиры голос Машхуры.
Звук остановившегося лифта.
Кадыр бросается к дверцам и сжимает их, не давая открыться. Дверцы дергаются. Сжимает сильнее, прижимается лицом к дверцам:
– Все! Не выйдете!
Из кабинки голоса: «Откройте! Откройте, что за хулиганство!»
– Кадыр! – выбегает в подъезд Машхура, застегивая халат. 
«Откройте, здесь люди, здесь дети, вам говорят!» – колотят изнутри.
– Не выйдете...Их нельзя выпускать!..
Машхура, два Кадыра и маленькая Машхура пытаются оттащить его.
Крики.

«Жизнь невозможно повернуть наза-а-ад… И время ни на миг не остано-овишь!»
Вечер. На площадке в пыли играют дети. Со второго этажа поливают из шланга.
«Пусть необъятна ночь, и одинок мой дом…»
Человек в футболке стоит возле подъезда.
Что-то говорит, но его не слышно – с лоджии первого этажа гремит музыка.
«Еще идут старинные часы!»
– Ра-ано! – кричит человек в футболке. – Рано-хон! Музыку тише сделайте!
Выглядывает Рано в питательной маске:
– А, здравствуйте, сосед, как здоровье? Что ваш брат, как у него дела, когда опять скидки делать будет?
– Ну, пока сезонной распродажи нет… Рано-хон, музыку, пожалуйста, тише сделайте. Людям ничего не слышно, что я рассказываю.
– А, хорошо… Не любите музыку, да?
– Люблю, только другую.
– А у меня другая тоже есть. Могу включить…
– Я вам человеческим языком говорю – я тут рассказываю, а вы со своей музыкой! Не нравится, сама выходите, рассказывайте.
– Э, куда я сейчас выйду? Только маску Мертвого моря на лицо наложила!
Прячется. Музыка становится тише.
– Ладно, быстро расскажу, пока еще где-нибудь не включили. У нас люди не умеют просто тишиной наслаждаться… В общем, в то утро лифт снова заработал, снова гости прибыли, а Кадыржона положили в больницу… Нет, спасибо, ничего серьезного – просто нервы. Снова – собрание, участковый пришел, председатель махаллинского комитета речь произнес. Главное – нам, наконец, поверили. А то сколько писем и заявлений писали – в одних местах их вообще отказывались принимать, в других: «Ждите пятнадцать дней»… Да через пятнадцать дней мы вообще в подъезде друг на дружке сидеть будем! А в одном месте прямо в лицо сказали: «Нам, конечно, иногда отдельные ненормальные люди пишут, но чтобы психи коллективное письмо писали, это первый раз». Короче, на том собрании нас, наконец, услышали, пообещали, что комиссию пришлют. Но комиссия все не приезжала, а гости, наоборот, все приезжали. Два-три человека в день – как по плану. Дошло до того, что один жилец, не буду называть имени, родного отца на порог не пустил. «Все, – кричит, – у меня уже четыре родных отца разного возраста в квартире сидят, хватит, комплект!» Соседи ему: «Ну, возьмите пятого родного отца, у нас тоже дома у каждого по несколько дубликатов, каждое утро в туалет очередь, ничего, терпим…»
Из подъезда выходит Шпион-Иваныч. Он постарел, стал ходить с палочкой и разговаривать сам с собой. Остановился.
– Это форменное безобразие. Каждый день – новые люди. Кто их проверял? Кто просматривал их личные дела? Кругом халатность. Надо было посадить на каждом этаже возле лифта человека. Чтобы проводил собеседование, как положено, с каждым – индивидуально. Досматривал вещи. Спрашивал, имеются ли родственники… в прошлом.
Уходит, разговаривая и постукивая в такт палочкой.
– Так что дальше было, расскажите! Про экскурсию! – выглядывает Рано.
– Вы что, подслушивали, что ли?
– А что еще делать? Музыку не даете слушать…
– Хоп. В общем, чтобы гости поняли, наконец, в каком времени они находятся, и не задавали разных вопросов… Короче, решили все-таки устроить для них экскурсию по городу. Центр города посмотрят, увидят, сколько всего нового построено. Что улицы сейчас совсем не такие, и дома другие, и машин сколько. Короче, жарким майским утром…
Площадка перед подъездом. Под орешиной стоит экскурсионный автобус.
Четверо Кадыров по очереди заходят, поднимают младшего. «А мороженное там будет?» – спрашивает уже в салоне маленький Кадыр, пробегая мимо сидений.
Машхура-хон поправляет платье на маленькой Машхуре: «Слушайся Кадыр-акя!» «Какого из них?» «Любого… Какой-нибудь из них в будущем женится на тебе». «Я хочу выйти за прекрасного принца!» «Я тоже в твоем возрасте хотела. А вышла – за Кадыр-акя. Он сказал, что когда выйдет из больницы, мы все поедем в горы». «Я хочу сейчас в горы!» «Сейчас – на экскурсию…» 
Шпион-Иваныч-1 дает последние инструкции Шпион-Иванычу-2: «Бдительность, и только бдительность! Автобус не настоящий; водитель, сразу видно, никогда за руль не садился; экскурсовод – переодетая женщина». «Это я и сам заметил. Но вы еще не обратили внимания, что все, кто садится в автобус, находятся в заговоре!» «Ты еще будешь меня учить! То, что они все в заговоре, это настолько понятно, что я даже не считаю нужным о таких пустяках говорить!»
Две Бриллиант Садыковны периодически отсылают одного из четырех Олимов домой, чтобы быстро переоделся. Наконец, одна Садыковна залезает в автобус; женщины еще долго переговариваются через стекло.
Но вот все гости расселись, Сухроб-акя желает всем интересной экскурсии и вылезает. Автобус отъезжает. Сквозь затененные стекла виден экскурсовод с микрофоном, внимательные лица сидящих. «Вы увидите, как изменился наш город в последнее время…» Оставшиеся машут, расходятся. «Хоть полдня от этого алкаша отдохну!» – Марлен-акя пытается закурить и роняет сигарету. Автобус выезжает на улицу и исчезает из вида.

Утро в девятиэтажке.
На первом этаже пахнет жареным луком, открывается дверь, дети уходят в школу, топают вниз, дверь закрывается, запах лука остается. На пятом этаже выходит Сухроб-акя, рубашка, галстук, дезодорант: «Та-а-ак!». Муха замирает на дверце лифта. «А может, и не так», – поправляет себя Сухроб-акя и жмет на кнопку вызова.
«Кисочки! Кисочки! Мои кисочки!» Мария и Антуанетта залетают в приоткрытую дверь. В проем высовывается седая голова в очках: «Зоя… Зоя, ты здесь? Зоя, это я, Зоя. Заходи». Тишина. Голова исчезает обратно. Дверь закрывается. Замок, цепочка.
Машхура-хон на первом этаже отжимает тряпку. Звук открывающегося лифта. Опираясь на палочку, спускается Шпион-Иваныч: «А, убираемся? Субботник делаем? Молодец! Есть идея провести конкурс на звание лучшей невестки нашей девятиэтажки…». Недовольно глядит на налитые на ступени лужи, хочет что-то сказать. Но вместо этого спрашивает: «Не устаешь ты так, каждое утро?» Машхура поднимает голову. «Нет. Привыкла». «А Кадыр как? На нервы не жалуется? Пусть таблетки пьет. Ну, приветы всем передавай». Спускается, выходит из подъезда. Машхура-хон удивленно смотрит вслед, вздыхает, отжимает тряпку.
Двумя этажами выше открывается дверь. Выходит человек в шлепанцах, на нем новая майка.
– Да, вот так оно и кончилось. Вначале связь с экскурсионным автобусом была нормальной. Те, кто старше, звонили, делились впечатлениями. Говорили, город так изменился, все так изменилось, узнать нельзя. Что все очень красиво, но непривычно. Последней позвонила, кажется, Бриллиант Садыковна-2 и сказала, чтобы не волновались, их отвезут после экскурсии обратно. Ну, «обратно» – значит к подъезду, что уж тут волноваться! А потом связь исчезла. «Абонент находится вне зоны доступа». Ждали автобус до вечера, так и не вернулся. Сухроб-акя звонил в бюро, с которым договаривался – там ответили, что такого автобуса у них вообще не было, и такой заявки они не принимали. Короче, не вернулись. А, может, вернулись – но не к нам, а…
Нажимает на копку лифта.
– Подъезд два дня не в себе был. Одни радовались, другие горевали, третьи – то радовались, то горевали. Приехала, наконец, комиссия. Посмотрела на нас, головой покачала. Поговорила с людьми. К Кадыру в неврологическое отделение съездили. Выслушали Бриллиант Садыковну, которая все плакала и просила отыскать ей трех исчезнувших Олимов, которые ее слушались и уважали, не то что этот оболтус, который кандидатскую все не защищает… А потом, как в сказке, всем нам путевку на пять дней в горы выдали, в санаторий. Мы ушам своим не поверили, когда нам это на собрании подъезда объявили. Вот, завтра сядем всем подъездом на автобус, и поедем!
С силой жмет на кнопку.
– Что такое? Опять не работает!
– Не работает, акя! – спускается Сухроб-акя. – Надо опять лифтера вызывать!
Сверху раздается голос Бриллиант Садыковны:
– Сколько можно! Всю кровь из меня уже этот лифт выпил… Олим, опять ты в этой рубашке? Я тебе какую приготовила, а ты что на себя нацепил?
– Взорвать этот лифт надо! Вы мою сигарету здесь на ступеньках не видели?
– Кисочки мои, кисочки…
– Почему это «моему лифтеру»? Весь подъезд на лифте туда-сюда, туда-сюда, а как поломка – сразу: «Бриллиант Садыковна! Бриллиант Садыковна!»
– Э, зачем цирк в подъезде устраиваете? Завтра в санаторий едем, потом лифтом будем заниматься!
– Мария! Антуанетта! Домой!
– Я вам сейчас «взорву»! Вы лифт не строили, не вам…
– А у вас, как ни пройдешь, луком несет…
– Была бы я сейчас на двадцать лет моложе, я бы вам сейчас такое…
Постепенно все стихает. Слышен стрекот сверчка, треск сорок, звуки проезжающих вдалеке машин, хлопанье дверей. Белые бетонные плиты, лоджии. Распахнутые, пока еще не так жарко, окна. Утро в девятиэтажке. Обычное утро в обычной девятиэтажке.

«Звезда Востока», № 1, 2015

Просмотров: 195

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить